меня, вцепившись в плечи, и я с трудом заставил себя остановиться.
Убью.
Слово билось в груди, глухое и яростное, пока вдруг Аня не вырвалась из рук лекарей и не прижалась ко мне, обхватывая руками, словно именно я нуждался в защите.
— Все в порядке, — тихо проговорила она, гладя меня по спине, и в ее голосе не было ни страха, ни упрека, только упрямая уверенность. — Я тут.
И именно тогда я окончательно понял, что сражение еще не окончено, но самое главное мы уже удержали — друг друга.
Глава 66. Моя
Мы накрыли не просто группу заговорщиков — мы вскрыли гниль, которая годами разрасталась под самыми сводами дворца, прячась за учтивыми поклонами, печатями и клятвами верности, и когда первые аресты потянули за собой цепочку имен, адресов, тайных комнат и складов, стало ясно, что перед нами — целая сеть, где обучали подмене, ломали личности, оттачивали чужую мимику и жесты до пугающей точности, выращивая двойников так же методично, как выращивают породистых скакунов.
Мы шли по следам документов, шифров, допросов, по обрывкам фраз и едва уловимым совпадениям, вытаскивая из тени тех, кто годами служил лжеправителю, и среди имен, от которых холодело внутри, оказались и Аннет, и Мередит — каждая по-своему вовлечённая в эту паутину, каждая сыгравшая свою роль в тщательно продуманной подмене власти.
Под суд пошли все, кто был связан с Александром Павловым и его ближним кругом, и король, едва оправившийся от предательства, отдавал приказы жестко и безжалостно, не позволяя ни родству, ни прежним заслугам стать щитом от ответственности, так что даже собственная племянница не избежала наказания, когда выяснилось, что она знала больше, чем пыталась представить.
Перетрубация длилась больше месяца, и за это время дворец, столица, вся служба безопасности жили в состоянии непрерывного напряжения, будто струна, натянутая до предела, и я был в центре этой бури — в поисках, в облавах, в допросах, в бесконечных совещаниях, появляясь дома лишь под утро и далеко не каждую ночь, чаще засыпая на узком диванчике в собственном кабинете, где несколько часов тревожного сна становились единственной передышкой перед новым витком охоты.
Мы с Аней почти не виделись, потому что, когда я возвращался, она уже спала, свернувшись под одеялом, а утром я уходил раньше, чем её ресницы начинали дрожать от первых лучей света, и эта разлука, пусть и вынужденная, давила сильнее усталости, бессонницы и глухой боли в висках от бесконечных отчётов.
И сегодня, когда я снова открыл дверь нашей спальни глубокой ночью, ожидая увидеть пустую постель, я неожиданно замер, потому что на моей стороне кровати, там, где я привык находить только холодную простыню, лежала она, свернувшись калачиком, словно оберегая моё место от одиночества, и этот простой жест ударил куда сильнее любого упрёка.
Я быстро сполоснулся, смывая с себя пыль коридоров и запах чужих магий, переоделся и, стараясь не разбудить её, скользнул под одеяло, осторожно обнимая за талию, боясь даже дыханием нарушить её сон.
Она сама пришла ко мне. Сама.
Мысль об этом согревала так, как не согревал ни камин, ни горячая вода, и я дал себе молчаливое обещание, что как только мы закончим с разбором этого масштабного заговора, я найду способ быть рядом чаще, иначе рискую потерять куда больше, чем любой пост и любое звание.
Но моя упрямая жена решила иначе. Едва мои руки сомкнулись на её талии, как она сонно шевельнулась, прижалась губами к моей шее и пробормотала, едва различимо, но отчётливо:
— Или ты ночуешь дома, или я с тобой разведусь.
В этой фразе не было угрозы или злости, только усталость и живая, отчаянная потребность во мне, и я услышал в ней больше, чем девушка, возможно, хотела показать — она не собиралась отпускать, она хотела жить со мной, делить не только опасность и громкие победы, но и тишину ночей.
— Я постараюсь, — честно признался, потому что обещать невозможное не имел права.
Её ладони легли мне на плечи, тёплые и доверчивые, и когда она прижалась ближе, я понял, что сил держать дистанцию больше нет, что эта близость — не каприз или слабость, а якорь, который удерживал меня от того, чтобы окончательно раствориться в бесконечной войне.
Я провёл ладонью по её спине, медленно, почти благоговейно, ощущая, как под пальцами расслабляются мышцы, как дыхание Ани становится глубже, и в этом неспешном, тихом сближении не было чистой страсти, скорее долгожданное ощущение дома, где можно снять доспехи не только с тела, но и с души.
Мы целовались так, словно заново учились доверять друг другу: осторожно и внимательно, с тем трепетом, который приходит после страха потерять, и каждое прикосновение становилось признанием без слов, напоминанием о том, ради чего я выхожу в бой и к кому возвращаюсь из него.
Моя любимая обнимала меня крепко, будто боялась, что я снова исчезну до рассвета, и я отвечал тем же, прижимая к себе, чувствуя, как внутри утихает ярость и отступает усталость, как зверь во мне, ещё недавно рвавшийся к бою, успокаивается под её дыханием.
Эта ночь не была бурной, она была глубокой, тёплой, полной тихого доверия и нежности, где наши тела искали не страсть, а подтверждение, что мы всё ещё вместе, что за пределами интриг, судов и приговоров остаётся пространство, принадлежащее только нам двоим.
И когда спустя время моя супруга уснула у меня на груди, а я, глядя в темноту, перебирал в памяти прошедший день, единственная мысль, которая имела значение, звучала просто и ясно: что бы ни происходило за стенами дворца, я обязан возвращаться сюда, потому что без неё все победы теряют смысл.
Эпилог
Анна Вилтроу
Мы стояли перед священнослужителем, и в тот миг, когда его голос гулко прокатился под высокими сводами храма, во мне неожиданно шевельнулось странное, почти болезненное чувство дежавю — ведь тогда я действительно уже стояла на месте его невесты, только всё происходило будто в тумане, сквозь растерянность и непонимание, потому что я лишь недавно оказалась в этом мире и ещё не до конца осознавала, во что меня втянули и какую роль заставили сыграть.
Тогда Кайл женился на Аннет, место которой я заняла при помощи своего дяди, и до сих пор не знаю, какие именно нити он дёрнул и какие силы задействовал, чтобы всё провернуть, потому что в памяти остались лишь обрывки — холод каменного пола под
