Двойной удар цветущей сакуры - Рина Львович

Это не был Ёсихиро с его четкими принципами.

Это был человек в официальных одеждах дома Минамото, чья осанка излучала абсолютную, неоспоримую власть, непогрешимый порядок. Его лицо было спокойным, почти благородным, но глаза... в них не было жизни, только холодный блеск осознания своей непогрешимости.

— Вы проделали долгий путь через грязь и мрак, — произнесла Домоправительница. Ее голос был мягким, как шелк, и таким же скользким. — Весьма впечатляющая демонстрация воли. Но в этом доме воля — это лишь инструмент в руках того, кто владеет законом.

Управляющая сделала шаг вперед, и свет ламп полностью осветил ее лицо. Она была одной из тех, кто на совете клялся в верности клану Минамото. Человек, который должен был быть столпом порядка, теперь стоял перед ними как архитектор их гибели.

— Вы думали, что спасаете клан Минамото? — она мельком взглянул беглянок. — Вы лишь доказали то, что порядок нарушен. И теперь, чтобы дерево выжило, я должна вырвать эти сорняки с корнем. — Она слегка наклонила голову, и ее улыбка стала похожа на оскал змеи. — Добро пожаловать в финал, мои дорогие советницы. Приготовьтесь: первый акт вашей смерти будет самым коротким.

Касуми почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Это не был страх — это было то самое чувство, которое испытывает каскадер перед прыжком, когда понимаешь, что страховочный трос перерезан, а высота — смертельная. Но вместо паники пришла острая, почти болезненная ясность. — Первый акт? — переспросила девушка, и её голос, вопреки всему, прозвучал неожиданно звонко в этом каменном мешке. Она не опустила взгляд. Напротив, японка сделала шаг вперед. — Вы слишком высокого о себе мнения, Сумико-сан. Вы называете это финалом, но в театре финал — это лишь подготовка к занавесу. А занавес в этой пьесе ещё даже не подняли.

Ася встала рядом с подругой, её плечо коснулось плеча Фукуи — это была не поддержка, а боевое построение. Они были двумя краями одного клинка.

— Вы говорите о порядке и законе, — продолжила каскадерша, и её глаза сверкнули тем самым азартом, который Араками принял за безумие. — Но закон без чести — это просто инструмент для тех, кто боится собственной тени.

— Вы называете нас сорняками? — Морпех громко рассмеялась. — Что ж... сорняки имеют одно преимущество перед вашими увядающими цветами: они растут там, где вы не можете их контролировать. Они пробивают камень.

Пространство снова огласил смех. И в нем не было ни ярости старейшин, ни безумного азарта Араками, ни стальной дисциплины Ёсихиро. Это был голос человека, который смотрел на мир не как на поле боя или театр, а как на заброшенный сад, в котором он — единственный садовник. За спиной управляющей, в тени коридора, шевельнулись другие фигуры. Гвардейцы. Не те, что бежали за ними по дренажу, а те, кто стоял здесь, в самом сердце дома, как часть его архитектуры. Они не нападали. Они просто ждали команды. Их пустые глаза, принадлежали мертвецам.

— Кто ты? — выдохнула Ася, и её голос, несмотря на боль, прозвучал как удар хлыста. Она сжала нож в дрожащей руке, хотя она понимала, что против этого существа сталь может оказаться бесполезной.

Сумико сделала один шаг. Свет, исходящий от его рук, был не просто мягким — он казался живым, пульсирующим в такт какому-то невидимому сердцу. В этом свете Касуми увидела черты лица: оно было безупречным, почти кукольным, лишенным возраста и эмоций. На нем была одежда из такого тонкого и темного шелка, что она казалась частью самой тени.

— Кто я? — Домоправительница склонила голову набок, и это движение было пугающе механическим. — Я — та, кто следит за тем, чтобы корни не сгнили раньше времени. Я — тишина между вашими криками. Я — та, кто закрывает занавес, когда актеры начинают переигрывать. Я — сценарий этого романа. Я — сама судьба. — Женщина перевела взгляд на каскадершу. Ее глаза — глубокие, бездонные, лишенные зрачков, на мгновение вспыхнули отраженным цветом. — Вы принесли огонь в место, которое создано для вечного покоя. — Та, что когда-то была Сумико-сан, сделала еще один шаг, и теперь она стояла всего в паре метров от беглянок. Иномирянки видели, что ноги существа не касаются воды: оно словно парит в миллиметре над грязью и обломками.

— Почему вы хотите уничтожить клан Минамото? — Вклинилась Касуми.

— Уничтожить? — В голосе «сценариста» прозвучало удивление. — Я хочу отрубить слабую ветвь, вот и все.

— Поэтому вы сталкивали братьев! — ответ стал таким очевидным для Горной. — Остаться должен был только один.

— А мы, пытаясь их помирить, спутали вам все карты. — Фукуи заскрежетала зубами. — Так вот почему сюжет начал развиваться так быстро.

— Да. Это вечная жизнь клана Минамото, позволяющая семье выжить: сколько бы сыновей нарождалось, всегда остается только один. Вы же — неучтенные персонажи, которые внесли в лаконичность событий неконтролируемый хаос. Вам хочется увидеть финал? — голос «хранителя» стал едва слышным шепотом, от которого у Аси заложило уши. — Но финал не для вас. Финал для этого дома. А вы, которые вклинились в размеренность сюжета... вы просто станете частью его истории. Тем самым шелестом, который затихнет в этих стенах навсегда. — Бывшая домоправительница подняла руку, и мерцающий свет в ее ладони начал стремительно расширяться, заполняя всё пространство подземелья, превращая тени в ослепительно белые пятна. — Пора умирать, маленькие актрисы. Пьеса окончена.

Попаданки почувствовали, как реальность вокруг них начинает распадаться. Свет, исходящий от ладони Сумико, не был просто освещением. Он был физическим, он давил на глаза, на кожу, он проникал под ребра, вытесняя воздух и само ощущение существования. Это не было светом солнца или ламп; это был свет пустоты, который стирал границы между телом и камнем.

— Нет... — прохрипела Касуми, пытаясь сжать кулаки, но пальцы не слушались, становясь ватными и чужими.

Она попыталась дотянуться до Аси, но расстояние между ними вдруг показалось бесконечным, словно они находились на разных берегах бездонной пропасти. Горная, несмотря на ранение, попыталась совершить рывок, её лицо исказилось от яростного, почти животного протеста, но свет поглощал её движения, делая их медленными и бессмысленными, словно она пыталась бежать сквозь густой сироп.

Весь их путь, вся их борьба, вся их правда — всё это превращалось в ничто под этим безразличным взглядом существа, сценариста, хранителя сюжета.

— Если мы... часть истории... — прошептала Ася, и её голос утонул в нарастающем гуле, который, казалось, исходил из самой земли под ними. — То мы... оставим... шрам!

В последнем акте отчаяния капитан сделала то, чему научила ее Касуми: она превратила их смерть в эффект. С последним усилием воли девушка