посмотрела на меня, прищурившись, и вдруг тихо сказала:
— В свою очередь я тоже хотела кое-что спросить.
— Спрашивайте, — удивился я.
— У вас же там будет физиотерапевтическое отделение, вы говорили в прошлый раз?
— Полноценное. Аппаратная физиотерапия, бальнеология, лечебная физкультура, рефлексотерапия. Без этого реабилитационный центр не работает.
— А специалисты у вас на это направление уже есть? — Она посмотрела на меня чуть внимательнее, чем требовал вопрос.
Честно говоря, я слегка напрягся, подумав, что она хочет просунуть мне Ачикова.
— Пока я еще этим особо не занимался, — обтекаемо ответил я. — А что?
— Да вот. — Она вдруг сконфуженно потупилась. — Если у вас вдруг появится ставка или хотя бы полставки, может, вы рассмотрите мою кандидатуру?
От неожиданности у меня отпала челюсть.
— А как же тут? — спросил я и неопределенно махнул рукой, показывая на весь этот кабинет.
— Нет, — сокрушенно покачала она головой. — Я тут уже все. Моя песенка спета.
Подробности я выяснять не стал. Захочет — расскажет сама. Так что просто улыбнулся и пообещал:
— Что ж, тогда приглашаю вас на должность заведующей физиотерапевтическим отделением.
Александра Ивановна просияла.
* * *
А ближе к обеду выписывали Настасью Прохоровну.
Она, конечно, была еще слаба — вставала с кровати с помощью Айгуль, ходила по коридору, придерживаясь за стену, — но рана заживала хорошо, дренаж удалили вчера, перистальтика работала исправно, и к сегодняшнему дню старушка уже ела протертый суп, запивая его кипяченой водой и поглядывая на медсестер и внучку с требовательным выражением лица, на котором было написано, как же сильно ей уже хочется нормальной еды.
Но еще больше старушка стремилась назад к своим травам, корешкам и коре. Так мне доложила Полина Фролова.
Поэтому для меня было очень важно серьезно с ней поговорить, и перед выпиской я зашел в палату, прихватив собой стеклянный лоток, накрытый марлей.
Поздоровавшись с ее семьей, я сказал:
— Смотрите, Настастья Прохоровна. — И снял марлю.
В лотке лежал безоар — вернее, то, что от него осталось после фрагментирования. Несколько крупных кусков и горсть мелких, темно-бурых, похожих на комья слежавшегося торфа. Самый крупный фрагмент, размером с абрикос, при ближайшем рассмотрении обнаруживал концентрические кольца. Светлее к краям, темнее к центру, как годовые кольца дерева. Двадцать, а то и тридцать слоев спрессованных растительных волокон, от которых тянуло слабым горьковатым запахом полыни и еще чем-то непонятно земляным.
Арсений посмотрел на содержимое и тяжело сглотнул. Айгуль наклонилась ближе, брезгливо рассматривая фрагменты. Настасья Прохоровна, однако, смотрела не на стол, а на меня. Старушка прищурилась и насторожилась, как будто заранее знала, что я сейчас буду ее ругать.
— Настасья Прохоровна, — начал я спокойно, — вот это лежало у вас в желудке. Я его оттуда достал. Весило это добро примерно двести граммов, диаметр до операции был девять сантиметров. Формировался, по моим оценкам, лет тридцать, может, больше.
Настасья Прохоровна угрюмо посмотрела на темно-бурые куски, потом на меня. Лицо ее не выразило ни удивления, ни испуга, и она просто сказала:
— Травы. Лечилась я ими.
— Травы, — подтвердил я. — Все то, что вы жевали и глотали целиком, не процеживая. Растительные волокна не переваривались, а копились в желудке слой за слоем…
И тут Настасья Прохоровна замахала рукой, выпрямилась и горячо заговорила:
— Сергей Николаич, я этими травами лечилась всю жизнь. Мать моя лечилась, бабка моя лечилась, и прабабка, царство ей небесное. Кора дуба — от живота. Полынь — от глистов. Чистотел — от бородавок и от порчи. И ничего, жили до ста лет. А ваши таблетки — одно лечат, другое калечат. Вон Зинаида пила от давления, так у нее ноги опухли. А Василий — от сердца, так он потом неделю в туалет не мог сходить.
Она говорила все это без злости, но с такой несокрушимой убежденностью, что Арсений, видимо, привыкший к подобным монологам, только опустил голову и стал разглядывать свои ботинки. Айгуль, в отличие от него, заметно напряглась и начала буравить меня взглядом.
Посмотрев на Настастью Прохоровну, я промолчал. А ведь мог бы сказать многое. Мог бы объяснить, что чистотел содержит алкалоиды, токсичные для печени, что полынь в неконтролируемых дозах вызывает судороги, что кора дуба в чистом виде — мощный вяжущий агент, который при хроническом приеме разрушает слизистую кишечника. Я мог бы прочитать лекцию о разнице между фитотерапией с доказанной эффективностью и бесконтрольным жеванием всего подряд. Я, по сути, мог бы уничтожить всю систему ее убеждений за пять минут.
Но я этого не сделал. И не потому, что побоялся конфликта.
Я не сделал этого, потому что усвоил одну простую вещь: если сказать пожилому человеку, что все, во что он верил всю жизнь, — чушь и суеверие, он не изменит мнения. Он просто перестанет тебе доверять. А без доверия любые рекомендации бессмысленны, потому что она их просто не выполнит. Знаю это точно, потому что и сам был таким.
— Настасья Прохоровна, — проговорил я, тщательно подбирая каждое слово, — травы не виноваты. Знания ваши, скорее всего, правильные — и мать ваша знала, что делает, и бабка. Но способ опасный. Жевать и глотать целиком нельзя. Волокна не перевариваются и копятся. Вот результат. — Я кивнул на лоток. — Заваривайте. Настаивайте. Процеживайте. Пейте отвар, а жмых выбрасывайте. Тогда получите все полезное, что есть в травах, и ничего лишнего.
Бабка промолчала. Арсений поднял голову и смотрел на меня с осторожной надеждой — видимо, ожидал скандала и теперь не знал, как реагировать. Айгуль сидела неподвижно, и я заметил, что она чуть расслабила сцепленные на коленях руки.
— Процеживать? — переспросила Настасья Прохоровна.
— Процеживать, — подтвердил я. — Только и всего.
Она помолчала еще секунд пять, глядя на содержимое лотка, после чего посмотрела меня и произнесла:
— Ладно.
После того как Арсений увел мать в коридор — одеваться и собирать вещи, — Айгуль задержалась.
— Вы не стали с ней спорить, — заметила Айгуль негромко.
— Зачем? — ответил я. — Она права насчет трав… в каком-то роде. Кое-что относительно их эффективности даже доказано. Но бабушка ваша неправа насчет способа. Подумал, что, если скажу ей, что травы — ерунда, она решит, что я дурак, и продолжит жевать, как раньше. А если скажу, что травы — хорошо, но нужно процеживать, может, послушает. И оказался
