а вот для нас с Гынеком этот был как раз. Впрочем, Пётр притащил сразу несколько хорошо обтёсанных камней разного веса… Какой же он, всё-таки здоровый! Хоть Арнольдом не смотрится, но лично я б наверно сдох с такой ношей, где-нибудь посредине дороги.
Сначала кидали с двух рук, толкая от груди, потом с одной, имитируя удар. Отличное упражнение, хорошо развивает резкость. Потом поспарринговались. Я с Гынеком, а Петр со стороны давал советы. Надо сказать очень дельные! Видать опыт кулачных сшибок у него не маленький. Потом, по очереди с Гынеком, выходили против Петра.
Каменотёс, кстати, похвалил мою подвижность, а вот удар опять нашёл слишком слабым.
— Ты всем весом бей! — советовал он мне. — И лупи от души так, словно против тебя твой злейший враг!
Ага. Вот вы и машете тут как ветряные мельницы. «Удар колхозника — или мимо или насмерть, ‑ как говаривал когда-то тренер. — Правда, в основном, ‑ добавлял он же — мимо».
Мне же надо и не мимо, и чтоб… ну, если не насмерть, то чтоб «свет выключить».
А, когда закончили и помахали вслед Петру, Гынек неожиданно обернулся ко мне и чуть ли не поклон отбил:
— Ну, друже! — вообще-то он редко называл меня «друже». — Спасибо тебе-то! С таким знатным бойцом меня-то свёл! Он-то знаешь какой⁈ О-о-о! Как тебе удалось с ним так задружиться?
Я немного удивлённо пожал плечом — да чё там, знакомиться то? Нормальный мужик.
— Сам не понимаю, — хмыкнул я. — Просто повезло.
На учёбе я буквально заставил пана Богуслова начать изучать слоги. Нет, ну сколько я должен выводить на дощечке все эти «А», «В», «С» и так далее целыми строками? Понимаю, его самого, скорее всего так и учили, но меня-то не надо. Я латинский алфавит наизусть знаю, благо он вообще не изменился.
Слоги были в том же «букваре» — Абецидариуме, чуть дальше.
Pa, Pe, Pi, Po, Pu…
Блин, и что это значит?
Оказалось, что это — «слогование». Основа чтения, как заявил пан Богуслав.
Когда заканчивали издевательство над моим мозгом я, пока «пан Учитель» отвернулся, листанул книгу несколько страниц вперёд.
«dum», «voda», «otec», «chleba»…
Хм. «Воду» и «отца» узнал, первое «дом» наверно, а последнее… «хлеб»?
Перелистнул ещё.
«Otec je doma»… Отец дома?
Ах, да! Артикли…
— Пан Учитель, — со всей почтительностью я окликнул Богуслова, — а могу я остаться для самостоятельных занятий? Так получилось, что сегодня день у меня свободен…
— И ты хочешь провести его с пользой? — в тон мне откликнулся писарь.
— Да! Я… Я, пожалуй, потренируюсь в письме. Очень мне хочется, чтоб строчки получались ровными…
— Письмо должно быть ровным, как жизнь перед Богом, — степенно кивнул пан Богуслав и пояснил: — так отец-настоятель говаривал.
После чего… вручил мне ключ от архива, с наказом — пока тут занимаюсь никого не пускать, разве что пана бургомистра, а как закончу — архив закрыть и ключ принести ему, писарю.
И уковылял.
О, как! Неожиданно я оказался в святая святых города. Тут же, по идее, записи обо всей жизни должны быть! Естественно, я немедленно рванул изучать содержимое шкафов.
Эти шкафы сильно отличались от тех, что я видел когда-то в библиотеках. Вместо стеллажей, заставленный вертикально стоящими книгами это были шкафы с ящиками.
Выдвинул первый попавшийся. Внутри свитки, по виду бумага или что-то вроде, перевязаны бечёвкой, никакой печати или чего-то другого, препятствующего разворачиванию. Развернул один.
Хм… «Master Hanuš, bashmachnik je Radeborg, jivushiy vosle rinok…»
Очень необычно! Я понимал половину… нет, даже большую часть слов, просто из-за странных окончаний, нечитаемых букв, когда о смысле слова приходилось больше догадываться, и конечно артиклей читать было… скажу так — не быстро. Но процентов на семьдесят я понял, что «Мастер-башмачник Ганус, местный, Радеборгский, живущий возле рынка, заключил договор с кожевенником Вацловом, из села Полесовицы о покупке коровьих кож». Ну… разобрался как-то.
Та-а-ак, а что у нас тут? Я перешёл к следующему шкафу.
Тут, в ящиках лежали уже целые книги. Прям настоящие — с обложками из дощечек, с переплётом из шнура, и кажется на пергаменте.
Ну-ка…
«V den Domini Aprilis 12…» ну, это плюс-минус понятно, дальше: «anno Domini MCCCLXXXXVIII…» Чего? Блин…
Посидев минут двадцать, я с трудом понял — это же протоколы судебных слушаний! Понять бы только, что за год! А так, при желании, наверно можно и протокол того заседания найти, где я Прокопу кошель отсудил…
А вот в следующем шкафу ящики оказались под замками! Врезными замками! Вашу медь!
Послонявшись по архиву ещё с час, я понял — всё более-менее важное под замками. В открытом доступе то, что не сильно мне интересно — договоры, протоколы самых рядовых заседаний. Возможно, я обследовал лишь малую часть архива, но уже понятно — так я уставы буду искать до морковкиного заговенья!
* * *
Вечером опять пошли с Гынеком на бои, и Гынек опять участвовал.
— А, спорим? — я толкнул плечом одного из зрителей, что, как мне показалось, наиболее активно болел за Гынекова противника, — мой приятель уделает этого верзилу?
Гынек опять выбрал себе противника на голову выше.
Горожанин отвлёкся от созерцания происходящего в кругу, свысока оглядел меня.
— На чё спорим?
— А на медяк? — предложил я.
— То есть ты готов отдать мне медяк, если твоего шкета побьют? — недоверчиво прищурился горожанин.
Выглядел он прилично — рубаха крашеная, вместо котты такой же жупан, как у меня, только жёлтый. Шапка-пирожок.
— А если побьёт он, — усмехнулся я, — ты мне медяк.
Секунду-другую горожанин соображал.
— А давай! — хмыкнул он.
— Уговор? — протянул я руку.
Он опять смерил меня взглядом, отдельно посмотрел на протянутую руку, чему-то усмехнулся и всё-таки пожал в ответ:
— Уговор.
Гынек, как я и ожидал, выиграл. Он вообще неплохо прогрессировал последнее время. Я, конечно, немного самодовольно приписывал часть заслуг в том числе и себе. В конце концов, советов я ему надавал кучу.
— Гони монету, — вновь толкнул я в бок горожанина. — Шкет, как ты выразился, выиграл.
— Чего? — посмотрел мужик на меня, словно видел в первые.
— Монету говорю давай.
— Слышь, пацан, чё те надо? — неприязненно проговорил мужик. — Какую ещё монету? Ты побирушка что ль? Так шёл бы на паперть.
На нас стали обращать внимание, пара человек
