же в дерьме, и вонь его не слабеет. Но теперь, кажется, где-то вдалеке виднеется речушка, в которой я сумею отмыться, хотя, скорее всего, это сточная канава, но движение в одну из сторон — всё же какой-то прогресс.
Мысли ворочались лениво, стало быть, стоило продумать дальнейший план, но я не мог придать ему более явные черты, чем: «мы заваливаемся к чародею, он снимает кандалы, и мы даём стрекоча достойного нашего вида». А что я ещё мог? Действие персика отличались от того, когда я был просто уставший, теперь меня безумно клонило в сон, и в то же время безостановочная работа над восстановлением повреждений не давала мне сомкнуть глаза.
Я смотрел на стену, изрисованную высеченными сюжетами то ли обрядов, то ли празднеств. Хотя для всех язычников одно было всегда неотделимо от другого. На корявых, словно нарисованных рукой ребёнка, картинках изображались совсем не детские сцены: оргии, жертвоприношение животных и подобных им зверлингов, кровавые казни и великие пиры, что трудно было отличить от тех же оргий. Похоже, они умели развлекаться.
Веки медленно сходились, блуждая по рисункам, одновременно с истекающим действием персика. Один из рисунков до странного привлёк моё внимание. Россыпь звезд и луна, облака и комета. Без сомнений, они придавали таким явлениям сакральное значение, объясняя всё выходящее за рамки понимания как божественное вмешательство. Но в этот раз я испытывал нечто странное, смотря на выбитую каплю, похожую на слезу, идеально ровную, как её изображают на витражах. Цвета не было, но я отчего-то знал, что она ярко-синяя, как сапфир, но чище, кристально невинна. Чуждая среде бесконечного порока и грязи, изображенной ниже, она, казалось, возвышалась над всем и в то же время была началом всего этого.
«Меня… не отпускает ощущение, что я её уже видел… Только где? — подумал я, — Да хер с ней».
Обычно меня не тянуло на такие раздумья. Мир для меня прост — убей или умри. Смерть следует за каждым живым существом, и её стоит принять как данность, тогда проще и жить, и забрать жизнь.
«Тогда почему я так хочу жить? — подумал я, и веки окончательно сомкнулись».
Снов не было. Но было нечто иное. Беспросветная тьма и голубой отблеск вдалеке. В этом мире нечего не могло блестеть, тут не было огня или солнца, не было ничего светлого. Но оно блестело, безостановочно переливалось, я не пытался идти к этому блеску. Я знал, что не смогу дойти до него так же, как человек не способен достигнуть звёзд. Но и оторвать взгляда не мог. Точно… как от того рисунка.
Сквозь тишину я услышал отвратительный голос, наводящий ужас и щемящий сердце до боли.
«Убей или умри. Убей или умри. Убей или умри», — безостановочно повторял он, и с каждым словом сердце билось чаще, и боль становилась ярче, пока не стала бесконечным гулом, растворившимся в бесконечности.
Голос принадлежал отцу.
И мне одновременно.
Отвратительный голос.
Глава 18. Готовы?
Проснулся я уже в бараке, видимо, повреждения оказались не так уж малы. А может, дело было в использованной энергии души, это тело всё же ещё не было адаптировано, и такая резкая эксплуатация резервов вполне могла подкосить.
«Чёрт, я за своими мыслями не поспеваю…» — подумал я.
Во рту стоял мерзкий клейкий смрад, глаза с трудом разлепились на отёкшем лице. Но по ощущениям я не насмерть вчера сражался, а так, повздорил в таверне. Я повертел затекшей шеей и огляделся, в бараке было ещё темно, все спали. А рядом, почти касаясь, лежала Лита, по её подбородку стекала слюна, а сама она беспокойно сопела.
«Похоже, твой возлюбленный вновь исчез, зайка, — подумал я. Мне, может, даже стало немного её жаль, он хоть и дурак и слабак, но готов отдать за неё свою жизнь. А это чего-то да стоит. Но мне нужно это тело, и возвращать я его больше не намереваюсь, — Но ты можешь не беспокоиться, я тебя спасу — обещал же», — подумал я, глядя на неё, и невольно провёл пальцами по её щеке.
Она заерзала и немного повернула тело, так, что ворот её халата немного откинулся. Было темно, но от вида у меня засвербело в паху, кровь прильнула. Я с трудом отвернулся, отгоняя себя от желания приблизиться и всё рассмотреть. Вздохнул и, разгорячённый, тихонько пошёл на улицу. По пути несколько раз споткнулся об развалившихся собратьев и под недовольное мычание всё же добрался до двери.
На улице было свежо и прохладно. Я сумел вздохнуть полной грудью и тут же разошёлся хриплым кашлем. Да так, что согнулся, обхватив рёбра. Всё же это была не таверна, а настоящий бой.
— Ну и как ты? — услышал я сбоку голос и дёрнул головой, увидев Алема.
«Опять он! И зачем же он тут стоит в такое время? Вынюхивает, караулит?» — задумался я.
— Поздравляю тебя, Декс, — повернув голову, сказал он и протянул руку.
— Благодарю, — ответил я и пожал его ладонь.
— Интересное слово, да? Его редко услышишь в бараке и тем более в среде надзирателей.
Я промолчал и пересел на корточки рядом, облокотившись об стену спиной, но затем решил всё же спросить:
— Что ты тут делаешь? Время раннее, а тебе стоит выспаться перед делом.
— Тебя вчера притащили в бреду, в горячке. Сказали, что ты победил, и что твоим противником был воин Рихана, — ответил он и тоже прислонился к стене и медленно сполз по ней, — Ты ведь знаешь этого волка, он не из тех, кто прощает подобные вещи.
«В этом я с тобой согласен. Только у тебя вряд ли есть достаточно сил, чтобы дать отпор, если бы за мной пришли», — подумал я с подозрением.
— Я слеп уже много лет, и ты можешь удивиться, но к этому быстро привыкаешь, — начал он.
Я перебил:
— К чему ты это?
— Мы слабее любого из хищников, это очевидно. Их сила с рождения выше, они растут в отличных условиях, тренируются и хорошо питаются.
«Ты прав, условия нашей жизни не дают нам стать хоть сколько-то способными с ними совладать», — понял я, о чём он.
— Но ты победил, — он повернул ко мне голову с повязкой, прикрывающей пустые глазницы, и я словно ощутил его взгляд, уважающий и подозрительный, — Ты совершил то, на что никто не
