приказал бросить всё и выезжать немедленно.
Федот кивнул и отправился выполнять приказ. Я снова опустился рядом с обломками, пытаясь понять принцип работы рунной гравировки на мнемокристалле. Арсеньев с его Талантом чинить артефакты силой мысли наверняка разберётся быстрее, а Сазанов — автор учебника по прикладной артефакторике — сможет оценить теоретическую базу, на которой построен этот механизм.
— Думаешь, у них много таких игрушек? — спросила Ярослава, угадав направление моих мыслей.
— Разведчики видели как минимум четыре штуки. И это только те, что патрулировали один участок. Если Шереметьев и Щербатов располагают десятками или сотнями подобных конструктов…
Я не закончил фразу, но княжна поняла. Армия, оснащённая летающими разведчиками и стрелками, получала колоссальное преимущество. Они могли отслеживать передвижения противника, наносить удары с воздуха, координировать действия подразделений в режиме реального времени. Наши стрелки, конечно, способны сбивать эти машины — разведчики только что доказала это, но в массированном бою каждый боец, отвлечённый на воздушные цели, это боец, не стреляющий по пехоте врага.
— Откуда у них такие технологии? — Ярослава задала вопрос, который вертелся и у меня в голове. — Ни Ярославль, ни Кострома не славились артефакторными мастерскими.
— Именно поэтому мне нужны Арсеньев и Сазанов. Возможно, они определят происхождение по стилю работы, по использованным материалам, по рунным схемам. Каждый мастер оставляет свой почерк.
Я аккуратно извлёк повреждённый мнемокристалл и поднёс его к свету. Руны на поверхности были выгравированы с хирургической точностью — ни одной лишней линии, ни одного размытого края. Работа профессионала высочайшего класса или, что вероятнее, прецизионного станка.
— Выстави дополнительные посты по периметру, — распорядился я, поднимаясь. — И прикажи людям поглядывать вверх. Пока мы не поймём, с чем имеем дело, будем считать, что за нами наблюдают постоянно.
Кто-то снабжал армию Шереметьева и Щербатова оружием, которое было недоступно большинству княжеств Содружества. Кто-то вкладывал серьёзные ресурсы в то, чтобы остановить моё продвижение на север. И этот кто-то явно не собирался играть по правилам.
Глава 3
Колонна растянулась на добрых два километра — пехота, артиллерия, обозы с боеприпасами и провиантом, санитарные повозки. Пыль, поднятая тысячами ног, копыт и колёс, висела в воздухе рыжеватым маревом, оседая на лицах и одежде. Я ехал верхом рядом с Буйносовым и Ленским, изредка бросая взгляд на карту, развёрнутую на экране магофона.
Мысли мои, впрочем, были далеко от тактических расчётов. Я размышлял о союзниках — тех, кто протянул руку помощи, когда коалиция Шереметьева и Щербатова объявила мне войну. Каждый из них действовал по-своему, и в этих различиях читались характеры яснее, чем в любых словах.
Голицын, как всегда, играл по-крупному, не выходя при этом из тени. Московский князь не мог открыто поддержать меня — это дало бы козырь врагам для разговоров о «сговоре Бастионов». Зато негласно… Пятьсот бойцов ратной компании «Перун» присоединились к моей армии на следующий день после выдвижения армий Ярославля и Костромы. Формально они оставались просто наёмниками, нанятыми неизвестным благодетелем. Профессионалы высшего класса, который однажды уже воевали на моей стороне, охраняя грузы, во время войны с Сабуровым. Федот, командир моей гвардии, когда-то проходил у них обучение, и теперь с нескрываемым удовольствием общался с бывшими наставниками.
Помимо «Перуна», Голицын обеспечил поставки боеприпасов, оружия и артиллерийских снарядов по себестоимости с отсрочкой платежа на год. Не то чтобы она была мне нужна, но отказываться я не стал и жест оценил. Кроме того, разведданные о передвижениях вражеских войск поступали через московскую агентуру ежедневно, а давление на банки, чтобы те не кредитовали Шереметьева и Щербатова, уже начало приносить плоды — по слухам, ярославский князь был вынужден платить наёмникам из личной казны.
Оболенский действовал иначе — основательно, без лишнего блеска. Сергиев Посад предложил стать моей тыловой базой: госпитали для раненых, склады для снаряжения, пункты эвакуации. Князь также предложил вывезти семьи из Владимира и Угрюма на случай худшего исхода, но я отказался. Пораженческих настроений в моей армии не было, и демонстрировать их я не собирался.
Целители из княжеской больницы приехали «в частном порядке» — формулировка, позволявшая Оболенскому сохранить видимость нейтралитета. Двадцать три специалиста, включая трёх Мастеров — бесценный ресурс для любой армии. Продовольствие и фураж поставлялись по льготным ценам, а добровольческий корпус из ветеранов, городской стражи и молодых бояр, решивших подзаработать на войне, насчитывал от двухсот до трёхсот человек. Оболенский «не препятствовал» их формированию — ещё одна изящная формулировка, позволявшая помочь, не помогая официально.
Княгиня Разумовская из Твери удивила меня больше других. Эта женщина, которую многие считали молодой и неопытной правительницей, зависящей от советников, на деле оказалась куда проницательнее большинства своих коллег-мужчин. Она предложила беспроцентный заём в сто пятьдесят тысяч рублей на военные расходы. Я отказался — средств хватало. Зато символический военный вклад я принял с благодарностью: пятьдесят-восемьдесят тверских добровольцев в отличном снаряжении и, что важнее, солидная поставка Эссенции для армейских магов. Кристаллы позволяли восполнять резервы после боёв, а в затяжной кампании это могло стать решающим фактором.
Разумовская первой выступила в мою поддержку на совете князей, напомнив о судьбе Ярославы Засекиной, преданной «правилами» Содружества. Я не забуду этого. Верность нужно помнить и вознаграждать — это один из тех принципов, которые я вынес из прошлой жизни и не собирался менять в этой.
И наконец, Тюфякин. При воспоминании о суздальском князе я невольно усмехнулся, чем вызвал вопросительный взгляд Буйносова. Трусливый, осторожный, вечно оглядывающийся на сильных соседей Тюфякин умудрился извлечь максимум из минимальных вложений. Публичное осуждение «агрессии» Шереметьева и Щербатова — слова, не стоившие ему ничего, кроме чернил на бумаге. Обоз с провиантом и медикаментами — «гуманитарная помощь мирному населению», не военная поддержка, упаси боже. И вишенка на торте: колокольный звон во всех церквях Суздаля в честь будущих побед князя Платонова.
Когда Коршунов сообщил мне об этом, я смеялся до икоты. Колокольный звон! Можно подумать, благословение суздальских колоколов способно остановить вражескую пулю или отразить магический удар.
Впрочем, нельзя было отказать Тюфякину в определённой хитрости: формально он поддержал меня, фактически не рискуя ничем. Если я проиграю, он разведёт руками и скажет, что лишь молился за мир. Если выиграю — напомнит о своей «поддержке» при каждом удобном случае.
Такова была природа здешней политики. Каждый преследовал свои интересы, прикрывая их словами о долге, чести и общем благе. Голицын укреплял влияние Москвы. Оболенский защищал границы Сергиева Посада от возможного хаоса. Разумовская искала сильного союзника против собственных врагов. Тюфякин просто хотел оказаться на стороне победителя.
И всё же они
