Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский

Но в стволе мозга лорда Кромвеля сидело нечто, чего природа не создавала.

«Корона Святого Георгия» пульсировала в продолговатом мозге, как живое существо.

Узел хищного золотого света, размером с грецкий орех, сжимался и разжимался в такт сердцебиению лорда. От него в нервные центры уходили светящиеся щупальца-корни — десятки, если не сотни тонких энергетических жгутов, оплетавших ствол мозга, мост, средний мозг, дотягивавшихся до таламуса и гипоталамуса.

Каждое щупальце заканчивалось крохотной присоской, впившейся в нервную ткань, и в местах этих присосок ткань была воспалённой, отёчной, с характерным серовато-жёлтым оттенком, который говорил о хроническом повреждении.

Он жил в голове Кромвеля десятилетиями — Бартоломью говорил, что «Корону» имплантировали ещё в молодости, как знак принадлежности к высшему эшелону Ордена.

Годами артефакт работал как положено: усиливал ментальные способности, обострял интуицию, давал своему носителю преимущество в политических играх. А потом состарился вместе с хозяином, сломался и начал жрать.

— Вижу его, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал глухо и далеко, как из-под воды. — Фырк, ты со мной?

— Куда я денусь, — отозвался Фырк. Он уже не сидел на моём плече — он был внутри моего восприятия, рядом с Сонаром, как второй пилот в кабине истребителя. — Вижу его, двуногий. Мерзкая штука. Корни глубоко, некоторые дошли до дыхательного центра. Осторожнее с ними — дёрнешь не так, и он перестанет дышать.

Я сконцентрировал Искру.

Необычно ощущение — тёплая, плотная энергия, собирающаяся в кончиках пальцев. Но сегодня мне нужна была не тёплая волна целительского воздействия, а инструмент.

Скальпель. Я уплотнил Искру до предела, вытянул её в тончайшую, почти невидимую нить — толщиной в микрон, острую, как хирургическая проволока. Микро-скальпель, способный работать на уровне отдельных нейронов.

Первое щупальце. Тонкое, уходящее в ретикулярную формацию — центр сознания, бодрствования, внимания. Я подвёл скальпель к основанию присоски, туда, где чужеродная энергия срасталась с живой тканью, и начал отсекать. Ювелирно, миллиметр за миллиметром, разделяя золотое от серого, мёртвое от живого.

Первый рез.

«Корона» осознала угрозу мгновенно.

Кромвель выгнулся дугой. Опистотонус — полная разгибательная судорога, тело выгибается назад, опираясь только на затылок и пятки. Мышцы окаменели, превратив шестидесятилетнего старика в натянутый лук, и он издал звук, от которого у меня свело челюсти. Утробное, нечеловеческое мычание сквозь намертво стиснутые зубы. Так звучит боль, вышедшая за пределы того, что способен обработать мозг.

Кардиомонитор взорвался. Ровное пиканье сменилось истерической трелью тахикардии, и голос Артура прорезал палату:

— Сто восемьдесят! Давление двести десять на сто тридцать!

— Бета-блокаторы! — рявкнул я, продолжая работать вслепую, пальцы прижаты к вискам Кромвеля. Его кожа под моими руками стала мокрой от пота, горячей, как утюг, и я чувствовал, как дрожь проходит по его телу волнами, словно каждая клетка протестовала против того, что я делал.

— Лена! — крикнул я. — Сосуды!

Я почувствовал её раньше, чем увидел.

Фиолетовая аура биокинеза хлынула в поле зрения Сонара. Густая, плотная, как хирургический клей. Ордынская упала на колени у кровати, вцепилась обеими руками в перила и послала свою Искру вглубь, в артерии и вены мозга Кромвеля.

Я видел, как фиолетовые нити оплетают сосуды изнутри — базилярную артерию, обе задние мозговые, переднюю спинномозговую. Стенки артерий, растянутые чудовищным давлением, подрагивали, как шланг под напором, готовый лопнуть в любую секунду, и биокинез Лены обхватывал их, стягивал, армировал собой.

Из её носа потекла кровь по верхней губе, по подбородку, закапала на халат. Лена не вытирала. У неё не было свободной руки и не было свободной мысли. Потому что всё уходило в биокинез, в удержание сосудов, рвущихся наружу под давлением двести тридцать.

— Держу, — прохрипела она. — Я держу… Быстрее, Илья Григорьевич!

Я резал.

Второе щупальце. Третье. Четвёртое — это ушло в ядро блуждающего нерва, и когда я его отсёк, Кромвель перестал дышать. Три секунды. Целая вечность.

Артур за моей спиной вскрикнул, зашуршал чем-то, но дыхание вернулось — рваное, хриплое, со свистом, и я двинулся дальше.

— Левее, двуногий! — Фырк орал мне прямую навигацию, как штурман кричит лётчику координаты цели. — Осторожно, там ядро подъязычного нерва! Обходи справа! Режь!

Я обходил. Резал. Каждый жгут отзывался новой волной судорог, новым воем монитора, новым криком Артура с цифрами давления — двести сорок, двести пятьдесят, несовместимые с жизнью цифры. И Ордынская держала, держала, держала, стоя на коленях в лужице собственной крови, капавшей с подбородка на линолеум.

Кромвель не кричал. Он обещал, что не закричит, и он не кричал. Но его тело кричало за него — мышцы окаменели, сухожилия натянулись до звона, и жилы на шее вздулись так, что казалось, сейчас лопнут.

Бартоломью сидел у него в ногах, неподвижный, тяжёлый, и его присутствие, кажется, было единственным, что удерживало лорда от безумия.

А «Корона» дралась за свою жизнь.

С каждым отсечённым щупальцем центральный узел пульсировал яростнее, ярче, жарче.

Он больше не был пассивным симбионтом — он стал загнанным зверем, и загнанный зверь бил по единственному доступному ему направлению: по нервной системе носителя.

Я чувствовал выбросы чужой энергии — короткие, злые импульсы, от которых у Кромвеля сводило то челюсть, то пальцы, то дёргалась нога. Каждый импульс был попыткой перехватить контроль, вцепиться обратно, пустить новый корень в живую ткань.

Я не давал. Резал быстрее. Фырк навигировал, Лена держала сосуды, Артур вливал препараты. Ни одной репетиции, ни одной совместной смены, а мы каким-то чудом попали в общий ритм и работали как единый организм.

Последний жгут.

Он был толще остальных раза в три — главный корень, якорь, державший «Корону» в стволе мозга. Он уходил прямо в ретикулярную формацию, обвивая дыхательный центр и центр сердечной деятельности, и я понимал, что если дёрну неаккуратно, Кромвель умрёт у меня под руками.

— Фырк, — сказал я.

— Вижу, — отозвался он, и голос его был абсолютно спокоен. Такой голос у него бывал только в моменты, когда всё было настолько серьёзно, что на сарказм не оставалось ресурсов. — Режь ровно, двуногий. По касательной к ядру. Я буду держать Искру как ретрактор, чтобы ткань не задело.

Я выдохнул. Собрал всё, что у меня оставалось… Искру, концентрацию, волю и… повёл скальпель.

Медленно. Нечеловечески медленно. Микрон за микроном.

Золотая нить чужеродной энергии разделялась под моим воздействием неохотно, цепляясь за нервные волокна, как колючая проволока за ткань. Фырк держал поле, отодвигая живую ткань от линии реза крохотными порциями своей Искры,