ей улыбаемся, просто солнечно улыбаемся. Отряд идёт, а меня гложет предчувствие чего-то нехорошего, только не понимаю я, чего именно. В любом случае, я сумею защитить моих сестёр, а если повезёт — и мамочку. Так мы идём, осторожно обходя фрицевские дозоры, где-то шагом, где-то ползком, а где-то и ждать приходится.
Ближе к линии фронта фрицев становится всё больше, идти труднее, и вот наступает момент, когда километра два остаётся. Натыканы гады так плотно, что и не проскользнуть. Значит… Всем ясно, что это значит. И вот взлетает на дерево антенна, чтобы согласовать действия.
— В два часа ночи будет начата артподготовка с той стороны, — рассказывает командир, внимательно глядя на каждого из нас. — После неё взлетит зелёная ракета, и мы одновременно с частями Красной Армии ударим навстречу друг другу.
Комиссар говорит несколько слов, затем батюшка, а затем следует приказ — отдыхать. Мы с сёстрами, будто чувствуя что-то, устраиваемся возле мамы, чтобы обняться и запомнить тепло друг друга. Может так статься, что завтра кого-то из нас найдёт пуля. Война же… Я знаю, что такое возможно, и Катя знает, а Алёнка просто тихо плачет, вцепившись в меня. Как будто чувствует что-то… Я успокаиваю её, рассказывая о том, что будет после войны, но она всё равно плачет. Так и не спит совсем, да и мне не спится.
Но вот наступает время, нас всех будят, я ещё раз рассказываю Алёнке, как правильно идти, проверяю автомат. Катя рядом, ну и мамочка, конечно, прикрывает младшую нашу.
— Сестрёнка, — тихо говорит мне Алёнка, очень серьёзно глядя мне в глаза, — сколько бы лет ни прошло, ты должна знать: мы всегда будем ждать тебя.
Будто не она говорит, а кто-то другой, я даже переспрашиваю, но сестрёнка, по-моему, не понимает моего вопроса. Наверное, мне почудилось, такое бывает. В этот самый момент начинается артподготовка, хорошо слышимая здесь. Мы же готовимся, чтобы рвануться вперёд, навстречу нашим. Там, впереди, наши! Они помогут нам!
Это происходит внезапно — почти у наших ног падает граната. Я понимаю: мама не успеет отреагировать, а рядом же и Алёнка, и Катька, и мамочка… Мы все обречены, поэтому я плашмя падаю на готовую унести жизни гранату, огромный мой вещмешок придавливает сверху, и вдруг становится очень больно и жарко. Я будто горю в огне, но закричать не успеваю… меня уносит стремительная чёрная река, чтобы сбросить на что-то мягкое.
Я спасла тебя, мамочка…
Новая надежда
Я падаю на что-то мягкое, но боли не чувствую. Открыв глаза, оглядываюсь — обычный, даже привычный лес, поляна, и никого. Не осознавая, что делаю, вскакиваю на ноги, чтобы бежать к своим, Алёнка же плачет, наверное!
— Мама! Алёнка! Катя! — кричу я, но ответа нет.
Где же я? Неужели они ушли, оставив меня лежать? Ну нет, такого совершенно точно не может быть! Я бегаю по поляне, кричу, зову их, но в ответ тишина. Полная, абсолютная тишина, отчего я вдруг понимаю: их тут не может быть, ведь я же на гранату легла. От меня там, наверное, фарш остался, крупно порубленный… Главное, чтобы мамочка выжила! И Алёнушка! И Катенька ещё! Это самое главное!
— Ты погибла, Маруся, — слышу я голос сзади, отчего моментально оборачиваюсь.
Чёрная форма, непривычная, но чёрная, заставляет меня оскалиться, бросаясь на ненавистную гадину. Чёрная форма — значит эсэс, и она мне сейчас за всё ответит!
Бросаюсь вперёд, но такое ощущение, что сквозь неё пролетаю. Скорей всего, увернулась, гадюка, но я её всё равно достану, не сможет она долго бегать от меня. Мне есть за кого мстить.
— Да, вот прямо так — это впервые, — замечает незнакомка, увернувшись в третий раз. — Ты не сможешь на меня напасть, дитя.
— Чего это вдруг? — интересуюсь я, представляя, как буду её душить.
— Потому что я Смерть, — неизвестно откуда она достает косу чёрного цвета, опершись на неё. — А ты погибшая душа, позже погибшая, чем должна была, между прочим. Не уследила я.
— Значит, хотела ты, чтобы я пораньше… — усмехаюсь, готовясь прыгнуть ещё раз. — Тварь фашистская! Ты, верно, хотела, чтобы Алёнка плакала! Чтобы Катя… Да я тебя!
Я снова пытаюсь её достать, а эта фашистская тварь только сплёвывает и что-то делает, отчего я и пошевелиться не могу. Я стараюсь высвободиться из невидимых пут, вцепиться ей в горло, чтобы почувствовать, как эта «Смерть» сдохнет, чтобы видеть, как погаснут глаза у твари поганой. Эх, мне бы нож, уж я бы достала её!
— Ты отправишься в переходный мир, — сообщает она мне. — Там встретишь свой кошмар, и лишь когда будешь готова, окажешься в школе Ведовства.
Сила, меня державшая, исчезает, а я с рычанием прыгаю вперёд, вцепляясь когтями. В первые мгновения я даже не понимаю, что происходит, но, ощутив ладонями податливую плоть, сжимаю пальцы да добавляю зубами, отчего неизвестный мне нелюдь падает наземь. Вот только теперь я чувствую слабость, головокружение и жуткую боль во всём теле. Оглядевшись, я осознаю себя не сильно одетой, в каком-то сарае. Мне всё ясно — фашистские твари поймали меня, чтобы замучить. Но прошло то время, когда я не знала, как сопротивляться.
На земляном полу я обнаруживаю тряпку, оказавшуюся платьем. Не сильно целым, но платьем, поэтому прикрыться хватит. Вот белья я нигде не вижу, но придушенный мне сейчас всё расскажет. А нет, не расскажет… Похоже, он убился в падении. Обыскиваю, обнаруживаю наган с горсткой патронов, шашку и символику на папахе, мне что-то напомнившую. Вот только что, запамятовала.
В сарай никто не ломится, значит, время есть. Надо себя осмотреть хоть как-нибудь. Что со мной случилось и почему я ничего не помню — вот в чём вопрос. Почему полицай так одет, меня не интересует, как и то, чем он меня. Предатель есть предатель, нечего и размышлять. Кажется, я то ли похудела, то ли младше стала… Ноги подгибаются, но это и понятно.
Выходит, снова я одна в тылу подлого врага, ну да ничего. Главное, чтобы с мамой, Катей и Алёнкой всё было хорошо, а фрицев поганых я сама поубиваю. Надо будет партизан найти, медсестра им точно пригодится. За голенищем сапога предателя нахожу неплохой нож, потому, натянув на себя остатки платья, осторожно пробираюсь к двери, оказавшейся незапертой.
— Эй, Василь! — слышу я. — Ну что, оприходовал кусачую?
Судя по всему, это обо мне. Учитывая хохот, это не один человек, значит, сразу стрелять нельзя, надо или темноты дождаться, раз уже первые звёзды появились, или осмотреться
