ложится хорошо, ну а потом я бью по мечущимся, не понимающим, откуда стреляют, врагам. Огонь смолкает, не до пушек им, а я всё стреляю, пока пулемёт работает. От сотрясения становится всё больнее, я уже и не вижу, куда бью, потому что голова кружится, перед глазами темнеет, но падаю на дно я только тогда, когда вижу красный флаг.
Чёрная река несёт меня куда-то, слегка покачивая, пока, наконец, не приносит чьи-то голоса. Я ощущаю себя лежащей и, судя по всему, перебинтованной. Глаза открываются с усилием, хочется пить, даже слишком, как будто я не пила весь день. Но я всё-таки осматриваюсь, увидев что-то похожее на нашу санитарную землянку. Рядом со мной женщина какая-то, она сидит, поглядывая на меня.
— Очнулась, — улыбается тепло. — На-кось, попей.
Она подаёт мне кружку, приподнимая, чтобы помочь попить какой-то удивительно вкусной воды. Я медленно собираюсь с мыслями, потому что не знаю, где оказалась. Ну беляки, положим, меня бы вряд ли спасать стали, скорей пристрелили бы, а вот наши… В это время, учитель говорил, не было ещё особого отдела, а было… Гепеу или чека? Не помню, но попробуем со второго, может простят незнание.
— Мне… — с трудом набираю воздух. — Из чека кого-нибудь позовите… Очень нужно…
— Героическая ты наша, — вздыхает она. — Погодь-ка, сей минут позову.
Говорит она немного странно, что убеждает меня — я действительно в Гражданской, и, значит, надо предупредить о предательстве. Всё-таки не люблю я предателей, а тут несколько дней осталось. Всех бы расстреляла, да не подняться. Судя по слабости, завод у меня кончился… эх… сейчас буду своим врать, потому что в правду никто не поверит. Но тут мои раны за меня скажут, так что всё ладно будет.
Появляется дядька в кожаной куртке, перепоясанной ремнями. Вот интересно, не жарко ему? Он подходит ко мне поближе, садится на стул, заглядывая мне в глаза. Прямой у него взгляд, открытый, может, и поверит… Я же для него, вроде, своя?
— Ну, что принесла героическая девочка, пострелявшая беляков? — улыбается он мне вдруг. — Не просто ж так ты меня позвала?
— Я… — сглатываю, будто боюсь чего-то, но не боюсь уже, отбоялась я своё. — Я важное услыхала! А меня поймали, но я всё равно убежала!
— Вот чего тебя так иссекли… — кивает он, считая, наверное, что всё понял. — Что ты услыхала?
И вот тут я ему рассказываю, что услышала, как договаривались о предательстве люди какого-то Яковлева[2], который, вроде, у Деникина воевал, а теперь в Красной Армии казаками командует. И вот они хотят на польскую сторону перейти. При этом я говорю и когда, и где, и ещё деталей об этом предателе, чтобы достоверно было. А чекист становится хмурым, хорошо понимая, что именно это значит. Он меня хвалит, гладит и моментально исчезает, а я раздумываю о том, что теперь будет.
Встреча с легендой
Вот этого дядьку я хорошо знаю. Да его все хорошо знают, потому что это сам Будённый! Я даже привстаю, чтобы поприветствовать его, но слабость не даёт мне это сделать, и я снова падаю на подушки. Но он видит это, сделав жест рукой — лежи, мол. Он подходит ко мне, беря стул, чтобы усесться. Его сопровождают ещё товарищи, но я вижу только легендарного командарма, только на него смотрю.
— А узнала меня пигалица, — усмехается он в свои знаменитые усы. — Значит, поговорим.
— Ага, — киваю я, стараясь не поприветствовать его, как положено.
— Ну, откель ты меня знаешь, потом расскажешь, — начинает он разговор с благодарности. — Я пришёл спасибо тебе сказать, девица. Большое дело ты сделала, за то и награда.
И тут я вижу в его руках орден, который сразу же узнаю[3]. Товарищ Будённый говорит, что я первая девочка, награждённая этим орденом, поэтому он меня поздравляет от всей души, но потом становится серьёзным. Я понимаю, что теперь решается моя судьба, при этом осознавая, что не смогу смолчать.
— Предлагают тебя в разведотдел, — говорит мне легендарный Будённый. — А ты сама-то чего хочешь? Говори, всё исполню!
— Мне бы в госпиталь, я за ранеными ходить умею и перевязки делать ещё, — говорю я ему. — А я за это вам сказку расскажу, а если карту дадите, то и покажу.
Я вижу, что озадачила его, но просто не могу молчать. Ведь то, что я знаю о ходе Гражданской, может спасти жизни. Много жизней спасёт, и тогда, может быть, мамку по навету не заберут, потому что… тридцать седьмой же не просто так начался, Ежову поверили не только потому, что он хорошо скрывался. Комиссар мне это очень подробно объяснял, и вот теперь я могу что-то сделать!
— Ну-ка, карту мне, — приказывает товарищ Будённый и добавляет, обращаясь к чекисту, ну, тому самому. — Всех вон и смотри, чтобы птица не проскочила!
— Сделаю, — кивает тот, кинув на меня заинтересованный взгляд.
— Ну, рассказывай свою сказку, — улыбается мне командарм. — Вот и карта.
Я с трудом приподнимаюсь на подушках, не понимая, откуда такая слабость. Ведь в сорок первом меня тоже избили, но я быстро в себя пришла… Хотя тоже долго ходить не могла. Значит, правильно всё.
Путь Первой Конной я хорошо знаю, начав с прошедшего времени, замечая при этом, как кивает Будённый, выходит, всё верно, ну а потом рассказываю о том, что произойдёт до августа и почему оно произойдёт именно так. Подробно, как наш учитель это разбирал, ошибки каждого, ну и потом, потому что Гражданской войне ещё два года…
— Вот оно как… — задумчиво произносит Будённый, подав мне воды. — Не похоже это на сказку. Ты не ведьма? Откуда всё знаешь?
— Учитель рассказывал, — честно отвечаю ему, а потом вздыхаю и начинаю рассказывать совсем другое.
В моём рассказе есть и мама Вера, и сестрёнки, и хорошие, добрые люди вокруг. Вокруг война, кровь, смерть, а я ему рассказываю, какой была Алёнушка, и мама тоже, я говорю ему и вижу: понимает меня командарм. Чувствует, что я правду говорю, особенно когда читаю стихи, которые в сорок втором нам радистка записала.
— А погибла там как? — спокойно интересуется он.
— На гранату легла, — улыбаюсь я. — Зато мамочка жива осталась и Алёнушка…
— Вот как… — задумчиво говорит он мне. — Земной поклон тебе за то, что рассказать не убоялась. Как оправишься чуть, поедешь с моими людьми в Петроград, к товарищам, которые тебя точно смогут правильно оценить.
— А что это «Петроград»? — удивляюсь я, потому что историю Ленинграда не помню даже. — Столица же в Москве…
