— кузнецы своей судьбы. Мы плавим руду и страх. Благослови наш труд, наш тайный сход, пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!»
Ей вторили несколько голосов — неуверенно, но искренне. Молитва лилась, простая и суровая, как сама жизнь этих людей.
Ты в искрах горна, ты в дыме кузниц,
Ты — свет в глазах уставших беглецов.
Среди руин, среди гробниц и лужиц,
Ты даришь нам надежду без концов.
Айрин стояла в дверях, скрытая тенью, и слушала. Она не молилась — не могла. Слишком много сомнений было в её душе. Слишком тяжёлый груз ответственности. Но песня проникала в самое сердце, согревая, давая силы.
Она смотрела на этих людей — сталкеров, бывших рабов, беженцев — и видела в их глазах огонь. Не религиозный экстаз, а что-то другое. Веру в то, что они не одни. Что есть кто-то, кто слышит их.
Может, это и есть боги? — подумала Айрин. — Не те, кто живёт на небесах, а те, кто даёт нам силы жить дальше?
Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их.
Когда молитва закончилась, люди расходились молча, погружённые в себя. Серафима подошла к Айрин.
— Ты плачешь, — сказала она просто.
— Я не знаю, что делать, — призналась Айрин. — Кор-Дум прав, и я правая. И тот, и другой выбор — неправильный. Как командир я должна выбирать, но каждый выбор убьёт кого-то.
— Ты не должна выбирать одна, — ответила Серафима. — Мы все здесь. И Лекс скоро очнётся. Пусть он решает. Он — Наследник.
— А если он выберет не то, что я хочу?
— Тогда ты примешь его выбор. Потому что ты веришь в него. Правда ведь?
Айрин молчала. Потом кивнула.
— Верю.
— Значит, всё будет хорошо.
Они обнялись — две женщины, такие разные, но объединённые одним: любовью к человеку в капсуле и верой в лучшее.
Поздно ночью Айрин снова сидела у капсулы Лекса. Индикаторы мерцали ровно, показывая 94 % завершения. Ещё немного — и он откроет глаза.
Она взяла его руку через прозрачное стекло — холодную, неподвижную, но живую.
— Просыпайся, Лекс, — шептала она. — Ты нам нужен. Я не знаю, что делать. Я боюсь ошибиться. Кор-Дум… он сломлен. Грым пропал. На полях люди умирают. А я… я просто девчонка из Ингрии, которая хочет быть сильной, но не знает как.
Слёзы капали на стекло.
— Ты всегда знал, как надо. Ты видел дальше всех. Ты был нашим светом. А теперь ты здесь, и я не могу тебя разбудить.
Капсула гудела ровно, не отвечая. Но где-то в глубине индикаторы мигнули чаще — процесс близился к завершению.
Айрин положила голову на стекло и закрыла глаза.
— Я подожду, — прошептала она. — Сколько надо. А ты… ты возвращайся. Слышишь? Возвращайся.
В главном зале догорал костёр. Люди спали, укрывшись плащами. Кто-то тихо стонал во сне, кто-то бормотал молитвы.
Кор-Дум сидел в кузнице, глядя на остывающий горн. Молот лежал на полу там, где упал. Он не поднял его.
В часовне Серафима молилась одна, и её тихий голос сливался с гулом механизмов.
Айрин спала у капсулы, и ей снился Лекс. Он стоял на вершине горы, смотрел на звёзды и улыбался. Потом повернулся к ней и сказал: «Не бойся. Я рядом».
Она проснулась от собственного всхлипа.
Капсула гудела ровно. Индикаторы показывали 95 %.
Ещё немного.
В такой суете прошло ещё три дня.
Айрин не спала третьи сутки.
Она сидела на холодном каменном полу медицинского отсека, прислонившись спиной к стене, и смотрела на капсулу. Индикаторы на панели пульсировали ровным зелёным светом — 98 %, 99 %, 100 %. Процесс регенерации завершался.
Рядом тихо гудели механизмы. Где-то в глубине крепости мерно стучал молот — Кор-Дум не спал уже который день, загоняя себя работой до изнеможения. Из главного зала доносились приглушённые голоса — кто-то не спал, ждал, надеялся.
Айрин смотрела на Лекса. За прозрачным стеклом он парил в голубоватой жидкости, и его лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Три месяца. Девяносто два дня. Она считала каждый.
— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала, — шептала она. — Как мне тебя не хватало. Кор-Дум сломлен, Грым пропал, на полях люди умирают. А я должна быть сильной. Должна командовать. Должна выбирать.
Она помолчала, глядя на его закрытые глаза.
— Я так устала, Лекс. Устала быть сильной. Устала бояться за всех. Устала ждать.
Капсула не отвечала. Только гул стал чуть громче, и где-то внутри что-то щёлкнуло.
Айрин вздрогнула, вскочила. Индикаторы мигали — 100 %. Процесс завершён.
— Архитектор! — позвала она. — Что происходит?
Голос из браслета, лежащего рядом, прозвучал спокойно, почти тепло:
«Регенерация завершена. Начинается процедура пробуждения. Наследник придёт в сознание в ближайшие часы. Рекомендуется обеспечить присутствие близких».
Айрин замерла на мгновение, а потом выбежала в коридор.
— Он просыпается! — крикнула она в темноту. — Лекс просыпается!
Они собрались все. Те, кто мог ходить, пришли в медицинский отсек. Те, кто не мог — их принесли на носилках, поддерживали, помогали держаться на ногах.
Кор-Дум стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. Лицо его осунулось, под глазами залегли чёрные тени, руки, сжимавшие молот, дрожали. Но в глазах впервые за долгие недели появилась надежда.
Зураб замер у входа, сжимая топор так, что костяшки побелели. Рядом с ним — Клык, спокойный, собранный, но в глазах — нетерпение. На плече у Зураба висела винтовка Лекса — он принёс её, чтобы сразу вернуть хозяину.
Шило привёл Малого, придерживая парня за плечо. Малой смотрел на капсулу с благоговением и страхом.
— Выживет? — прошептал он.
— Выживет, — ответил Шило. — Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Кого боги любят, тот долго мучается, но потом живёт припеваючи». Лекс, похоже, богам очень нравится.
Серафима вошла последней, сжимая в руках маленький символ Бога-Механизма. Она встала в углу, закрыла глаза и зашептала молитву — ту самую, которую пела в часовне.
Эрвин, опираясь на посох, подошёл к Айрин и положил руку ей на плечо.
— Всё будет хорошо, дитя, — сказал он тихо. — Кователь хранит его.
— Я не верю в богов, — ответила Айрин, не отрывая взгляда от капсулы. — Но я верю в него.
Жидкость в капсуле медленно уходила. Стеклянная крышка дрогнула и с тихим шипением отъехала в сторону. Холодный, стерильный воздух отсека смешался с тёплым, влажным паром.
Лекс открыл глаза.
Несколько секунд он смотрел в потолок — стеклянный, чужой, пульсирующий мягким светом. Голова ещё кружилась, мышцы дрожали от слабости, но мысль работала ясно. Он должен был взять командование на себя. Потом медленно повернул голову и
