одновременно, за которые мог ухватиться – с него писали портрет, и потому пришлось сидеть недвижимо; но и девчонку следователям нужно было сдать – поэтому она Аида терпеливо ждала своей очереди и участи.
Мы лишь один раз сцепились глазами – и я поняла, что голову её опоясывала коса спокойствия. Значит, план оставался в силе.
В кабинете у меня была секунда, чтобы понять, какое дело инспекторам до нашего училища. Между Смертью и ними связи не было никакой, разве что телефонный провод или оптоволокно интернета. Но от первого их личного соприкосновения уже зрели эмоции, а значит, вскоре я смогу соткать узор этой встречи и спутать его так, как мне будет выгоднее. Наверное. Я всё ещё многое из своих способностей ставила под сомнение.
– Художника можно отпустить, – сурово посоветовал Шляпников. После он указал на Лихо, который вился вокруг Смерти как ассистент, к которому даже не обращались: только менял листы под рукой. – И вы тоже можете идти.
– Выгнать того, кто написал президентский портрет? – осклабился Мертваго в ответ. Отстранение Лиха его не особо волновало, но тот остался тихонько стоять у шкафа. – У него вообще-то очередь на века, и он делает мне одолжение... Так что перейдём к делу, дорогие друзья. Как там погода в Кош-Марбурге?
– Дождливо и кошмарно, как обычно.
Если паучья империя строилась на том, что пауков боялись все – и это было большим преимуществом, – то бизнес Мертваго наверняка строился на смерти и всех её производных, которые только можно вытянуть из пред- и посмертия.
Но самый известный портретист из Чёрного дома вряд ли испытывал недостаток питания. Если Аида права и страх кроется в каждом из нас, то я бы легко испугалась Смерть – его самого, а не конца жизни. Но что, если остальные размышляли от обратного? Что, если Смерть пытался торговать вечным своим отсутствием в их жизнях – бессмертием? Я неожиданно рассмеялась, но затем прикрыла рот и стихла незамеченной – взрослые слишком были заняты своими делами, чтобы заметить и выгнать меня.
– Дайте мне бумаги на подпись и можете её забирать, – Смерть махнул ладонью в сторону Аиды, не подняв руки. Она так и сидела, будто аукционная статуэтка на торгах – а я смотрела на неё, не имев ни рубля, чтобы поднять свою табличку.
– Всё не так просто, – женщина, названная Сухаревой, подняла ладонь. – Нам нужно для начала во всём разобраться.
Следователи растворились по кабинету, сняли пальто и шляпы, и их сапоги испачкали идеальный ковролин многочисленными следами. Неизведанная сила вытесняла всё то, к чему я привыкла за семь лет, и видеть это оказалось неожиданно болезненно.
– Нам нужно поговорить с той, с кого всё началось.
Аида сжала подлокотники ладонями так, словно эти дежурно сказанные слова сделали ей больно. На ней всё ещё была надета маска, но скорее всего та, которую девочки переделали.
– Ну, говорите, – ответил Смерть. – Вот же она сидит. Аида Ширвани.
– Не с ней, – Сухарева сверилась с бумагами, надев очки на кончик носа. – Есть у вас такая... Плетёна Арахнова?
Я вздрогнула, но прежде, чем только помыслила сбежать – дымный мужчина вытолкнул меня вперёд, всё же придерживая за капюшон.
– Как раз её поймал.
Заняло всего минуту найти для меня второе кресло, усадить и тоже привязать – но морально, а не физически, потому что инспекторы из столицы оказались удивительно не жестоки.
Шляпникова даже спросил:
– Вы совершеннолетние?
– Да, третьекурсницы, – ответила я. – Я уже пятый раз...
– Тогда уже взрослые. Отлично. Можем говорить по-взрослому.
Он понимающе улыбнулся. Из сурового мужчины Шляпников стал походить скорее на дядечку, а дядечки могли быть суровыми, но злыми – редко.
– Повторите за мной пару слов? – попросил он мягко. Мы медленно кивнули.
Затем Шляпников называл разные странные вещи, а мы повторяли. Аида тоже – несмотря на маску, значит всё-таки магию с неё сняли. «Компас», «штора», «пенициллин», «хворь», «государство», «шляпа». На последнем слове он этой самой шляпой махнул перед нашими лицами мягким движением.
Едва я подумала – ну какой это допрос, если мы у всех на виду? – и Шляпников щёлкнул пальцами, а мир вокруг исчез. Комната стала бесконечно чёрной, и в ней не осталось никого, кроме меня и голоса допрашивающего.
– Зачем вы так? – отрешённо спросила я.
– Хочу поговорить с тобой наедине, а ваше училище совсем прозрачное теперь.
– Прозрачное?
– Да, Плетёна, у всех на виду. Ваша прошлая директриса никого сюда не пускала. Она считала, что вторых шансов может быть бесконечное множество. – Я услышала вздох. – Я пытался определить сюда своего сына, но он оказался недостаточно плох.
– А вы разговариваете только со мной или с Аидой параллельно?
– Проницательно, – похвалил он (мне так показалось). – Представь, что есть бесконечное количество ячеек, и все мне видны. Я могу приглашать людей в разные ячейки и обеспечивать приватность разговора. Ты тут в безопасности.
– Но моё физическое тело могут растерзать в любой момент?
– Я этого не допущу, – пообещал он, и я слабо, но поверила. – Почему ты думаешь, что находишься в опасности, когда в училище?
Наверняка Шляпников намекал на то, что я беспокоюсь из-за Аиды – так или иначе она была презентована ему местной проблемой.
– Мне не нравится Смерть.
– Разве ты не учишься с его детьми?
– Они очень от него далеки, – поспорила я. – До этого сентября у меня была отличная жизнь! Я была старостой, директриса мне доверяла... но теперь всё иначе, и я не знаю, как с этим справляться. Смерть просто всё испортил!
В стеклянном квадрате темноты я могла встать, походить, потереть запястья, почесать голову. Тут, внутри транса, и правда было неплохо.
Майор поначалу казался мне простым полицейским из сериалов, похожим на человека больше, чем люди, но внутри куба, в его пустоте монструозности было больше, чем в любых других способностях.
– Кое в чём ты права. Смерть Мертваго – большой бизнесмен и личность из первородной семьи. Его мать – соратница и ровесница Кошмара. Если он чего-то хочет, то получает.
– Вы сюда
