Прошу вас, господа, располагайтесь. Быть может, немного вина?
— Было бы неплохо, — скованно проговорил Розенберг. Видимо, богатое убранство виллы произвело впечатление и на него.
— Какое предпочитаете? Рислинг? Может быть, тирольское красное?
— Полагаю, Зигфрид, в этот час джентльмены пьют портвейн, — вмешалась в разговор Винифред. — Я велю Луизе принести три бокала.
— Вот кто истинная хозяйка дома, — добродушно рассмеялся Вагнер, когда девушка вышла из гостиной. — Вини англичанка, ни на шаг не отступает от островных традиций. Что ж, придется нам пить портвейн!
— Ваша жена восхитительна, — льстиво улыбнулся Розенберг, — впрочем, как и дом. Поверьте, мне доводилось бывать во дворцах Санкт-Петербурга, но они уступают в великолепии вашей вилле…
— Это вилла не моя, — поправил его Зигфрид. — Это воплощенная мечта отца, ему она и будет всегда принадлежать, пусть даже он давно умер…
— Рихард Вагнер бессмертен, — хриплым от смущения голосом проговорил Гитлер.
— О, — сказал Зигфрид, внимательно поглядев на него, — полагаю, вы правы.
— Когда я был студентом в Вене, — торопливо заговорил Адольф, — я часто ходил в оперу… я слышал все оперы вашего отца… и считаю его величайшим гением, которого рождала германская нация…
Это было почти правдой. Он действительно обожал Вагнера, но вот студентом никогда не был — в Венскую академию художеств поступить ему так и не удалось. «Вы не художник, молодой человек, — сказал ему старый ректор, — это отчетливо видно по вашим рисункам. Но по тем же рисункам видно, что у вас явный талант к архитектуре. Вы прекрасно чувствуете пропорции зданий, у вас отлично развито пространственное мышление. Ваше будущее — именно в этой области. Идите и добивайтесь успехов на поприще архитектуры!»
Вспоминать обо всем этом было неприятно, и Гитлер, снова смутившись, замолчал.
— Не скрою, — улыбнулся Зигфрид, — мне приятно это слышать. Впрочем, Дитрих говорил, что вы очень талантливый молодой человек.
— Говорил и повторю снова, — донесся откуда-то сзади знакомый веселый голос. Гитлер и Розенберг обернулись одновременно — в дверях стоял Эккарт, держа под мышкой укрытую белой тканью корзину. — Ага, вижу, вы удивлены! Сюрприз, сюрприз!
— Рад вас видеть, Дитрих, — Вагнер совсем не выглядел удивленным. — Как ваша новая поэма?
— А, — Эккарт махнул рукой, — пишется понемногу… Однако последнее время меня больше увлекает пьеса.
— Пьеса? Вот как?
— Да, для кукольного театра. Впрочем, я расскажу тебе об этом позже.
Эккарт подошел к приятелям и приобнял их за плечи.
— Ну как вам Байройт? Я же говорил — здесь непременно нужно побывать!
— Почему вы не сказали, что тоже приедете, Дитрих? — недовольно спросил Гитлер. — К чему все эти тайны?
— Это всего лишь необходимая предосторожность, — Дитрих поставил свою корзину на изящный журнальный столик. — Все полагают, что я поехал в деревню, навестить тетку. В какой-то мере это правда: я действительно был в деревне, и вот что я оттуда привез!
Он театральным жестом сдернул белую ткань с корзинки.
Корзинка была доверху набита деревенской снедью. Посередине красовался могучий розовый окорок, окруженный тугими красными помидорами. Обезглавленный труп откормленной индейки прятался в пучках свежей зелени. Круги домашней колбасы пахли так аппетитно, что рот Гитлера сразу же наполнился слюной[165]. Отдельно лежал завернутый в белую бумагу просвечивающий золотом слиток — настоящее сливочное масло.
— Вы нас балуете, Дитрих, — нахмурился Вагнер.
По нынешним полуголодным временам подарок Эккарта и впрямь был роскошным. Даже в таких аристократических домах, как вилла Вагнера, с продуктами дела обстояли не лучшим образом: хозяева могли пить драгоценные вина, хранившиеся в их погребах с добрых старых времен, но на завтрак намазывали на хлеб синтетический маргарин, а ужинали отварной брюквой.
— Пустяки, — усмехнулся поэт, — у тетки зажиточное хозяйство. Главное же — мне удалось ввести в заблуждение тех, кто за мной шпионил. В результате никто не знает, что я здесь.
— За вами следят? И кто же?
— Полагаю, коммунисты. Но, может быть, и люди Рема. Он в последнее время стал проявлять чересчур большой интерес к моей скромной персоне.
— Эрнст Рем? — удивился Гитлер. — Начальник отдела пропаганды?
В мюнхенских казармах Рем пользовался репутацией храброго офицера и патриота. Зачем же ему шпионить за Эккартом?
— Кстати, я слышал краем уха, что Рем собирается перетащить тебя в свой отдел, — продолжал поэт. — Если такое предложение поступит, ни в коем случае не отказывайся.
В гостиную вошла горничная с серебряным подносом в руках. Бокалов на подносе оказалось не три, а четыре — прислуга в доме Вагнеров отличалась расторопностью.
— Хильда, голубушка, — распорядился Эккарт с фамильярностью, выдававшей в нем старинного друга семьи, — отнеси корзинку на кухню. Пусть повар что-нибудь из этого приготовит.
— Прозит, господа, — сказал хозяин, поднимая хрустальный бокал с рубиновым напитком, — и да здравствует Великая Германия!
— А где же ваша прелестная супруга? — спросил Розенберг. — Неужели она не присоединится к нам?
— Позже, — на аристократическое лицо Вагнера набежала легкая тень. — За ужином.
Он откинулся в кресле, скрестив на груди руки и внимательно обвел взглядом своих гостей.
— Как я понимаю, Дитрих, вы не ввели наших молодых друзей в курс дела.
— А зачем? Чтобы они испугались и не пришли?
— С какой это стати мы должны чего-то бояться? — насупился Розенберг.
— Потому что вас ожидает кое-что необычное, — сказал Эккарт. — Вы знаете, разумеется, об обществе «Туле»?
— Конечно, — кивнул Гитлер. — О нем все знают[166].
— После того, как евреи и коммунисты расправились с многими видными членами «Туле», воспользовавшись небрежностью секретаря общества, было решено создать внутренний круг посвященных. В этот круг входит господин Вагнер.
— И господин Эккарт, — с улыбкой добавил хозяин дома. — Что же касается Винифред, то моя дорогая жена еще не посвящена в тайну.
— А как же мы? — удивился Розенберг.
— Вас, друзья мои, решено было принять во внутренний круг общества.
— Это большая честь, — пробормотал Гитлер. — Но разве можно… вот так, сразу?
— Не только можно, но и совершенно необходимо. Я не хочу, чтобы о вашей принадлежности к обществу было известно за его пределами. Больше того — за пределами внутреннего круга.
Эккарт с удовольствием допил портвейн и потянулся за графином, чтобы налить себе еще порцию.
— Помните, что я говорил вам о Реме? Этот человек рыщет вокруг «Туле», как такса вокруг лисьей норы. Возможно, он хочет внедрить в общество своих агентов. При той безалаберности, которая свойственна членам «Туле», это не так уж сложно. Не удивлюсь, если роль осведомителя он предназначил тебе, мой дорогой Адольф.
— Мне? — переспросил Гитлер. — Но как же… если я буду принят во внутренний круг…
— О котором Рем ничего не знает и не узнает, — со смехом ответил Эккарт. — Будешь рассказывать ему, чем занимаются бездельники, собирающиеся на Максимилианштрассе. Не беспокойся,
