о славе, о признании! Он с самого начала знал, что достоин большего. Но кто виноват, что ему не удалось осуществить свои мечты? Евреи, засевшие в Венской Академии художеств? Союзники, растоптавшие поверженную Германию, лишившие ее права иметь сильную армию? Или он сам, слабый, застенчивый, никогда не умеющий настоять на своем? Может, если бы он был сильным и властным, как вот этот странный посланец неведомой Агартхи, вся жизнь его сложилась бы иначе?
Прозрачный человек терпеливо ждал.
— Да, — хрипло проговорил Гитлер. — Я готов исполнить миссию!
— Ты должен будешь объединить нацию. Немцы разобщены, унижены, их гений почти угас. Но у Германии великое предназначение, и ты, Адольф, станешь тем человеком, который сделает ее могущественнейшей державой мира.
— Я? Но как?
— С нашей помощью, Адольф. Мы заключим договор. Ты получишь в свое распоряжение некий предмет, который даст тебе власть над умами и душами людей. Как Зигфрид с помощью волшебного меча Нотунг сумел победить чудовищного Фафнира, так и ты, используя предмет, повергнешь в прах врагов Германии.
Гитлер весь дрожал от страха и возбуждения.
— Что это за предмет?
Глаза посланца Агартхи раскрылись еще шире.
— Это Орел. Древний символ власти римских императоров над миром.
Комната качалась и плыла перед глазами Адольфа. Кровь тупыми толчками била в виски.
— Я согласен! Дайте мне этот предмет, прошу!
Едва заметная улыбка тронула бесцветные губы прозрачного.
— Ты получишь его, когда придет время. Сейчас ты еще не готов. Ты лишь прикоснулся к самому краю тайны, но она должна завладеть тобой полностью. В этом тебе поможет твой наставник.
— Эккарт?
Посланец Агартхи не ответил. Он вдруг протянул руку к Гитлеру, и тот, несмотря на разделявшее их расстояние, инстинктивно мотнул головой — ему показалось, что сильные пальцы схватили его за подбородок.
— Но запомни, Адольф: ничто в мире не дается даром.
— Я должен буду заплатить? Чем?
— Ты должен будешь соблюдать договор.
— Я… ну конечно… что от меня потребуется?
— Немногое. Ты не должен переходить пределы необходимой жестокости.
— Что это значит?
Совиные глаза расширились.
— Нельзя сделать нацию единой и могущественной, не пролив ни капли крови. Тебе придется убивать, Адольф, и посылать на смерть тысячи человек. Я вижу в тебе решимость и жестокость. Ты не будешь страдать, если ради великой цели тебе понадобится пожертвовать близкими и друзьями. И это хорошо.
Повисла пауза.
— Но у всего есть оборотная сторона. Ты не должен заходить слишком далеко в своей жестокости. Получив предмет, ты почувствуешь себя сильнейшим правителем в истории. Это чувство подобно наркотику. Ты будешь получать наслаждение, швыряя в топку невинных людей, стирая с лица земли целые народы…
— Нет! С чего вы взяли? Я никогда…
Прозрачный остановил его властным жестом.
— Молчи. В эту ловушку попадали люди сильнее и умнее тебя. Испытание безграничной властью выдерживают единицы. Но ты должен знать — от того, сумеешь ли ты обуздать свою страсть, зависит судьба Германии. Если превысишь меру жестокости, Германия погибнет вместе с тобой, а немцы никогда не станут господствующей расой. Другие народы будут торжествовать победу на развалинах немецких городов. На берегах Рейна и Одера зазвучит чужеземная речь. И сама память о величии Германии будет втоптана в грязь подошвами вражеских сапог.
— А если я… удержусь?
— Тогда Третий Рейх просуществует тысячу лет, а его первый фюрер — Адольф Гитлер — войдет в историю как гениальный политик и полководец, возродивший Германию и объединивший Европу. Поэты будут слагать тебе оды, а твои статуи украсят все европейские города. Память о тебе будет вечной, мой Адольф.
— Конечно же, я сумею сдержать себя, — твердым голосом проговорил Гитлер. — Можете не сомневаться, я исполню свою часть договора.
— Если ты нарушишь договор, — не обращая внимания на его слова, продолжал прозрачный, — мы лишим тебя своего покровительства. А вместе с ним ты потеряешь право использовать орла.
— Это… все? Это вся моя плата?
Тонкие губы прозрачного тронула легкая улыбка.
— Ты полагаешь, этого мало? Да, это все. Не нужно ничего подписывать кровью. Я не Мефистофель, да и ты непохож на Фауста. Мы будем наблюдать за тобой, Адольф. Иногда подсказывать, что надо делать. Иногда предостерегать от ошибок. Тебе достаточно будет помнить, кому ты обязан своим даром подчинять людей. Помни о договоре — и тебя ждет немеркнущая слава.
Тонкая изящная ладонь оказалась перед самым лицом Гитлера, и тот, повинуясь порыву, схватил ее и принялся осыпать поцелуями. Полупрозрачная кожа была холодна, как лед, и у Адольфа заломило зубы.
— Мы дадим тебе все, о чем может только мечтать человек, — проговорил прозрачный, отнимая руку. — От тебя требуется только помнить о нашем договоре.
— Я все сделаю! — крикнул Гитлер, подавшись вперед. — Я сделаю все, что вы мне велите!
На его глазах призрачный силуэт растаял, будто его и не было.
Адольф в отчаянии огляделся.
Никого. Только легкое колыхание алых портьер.
Он бросился к статуе варвара, откинул тяжелую штору. Сквозь высокое готическое окно в комнату проникал льдистый звездный свет. За стеклами почему-то была зима: белые шапки на окружавших виллу липах, застывший хрустальным цветком фонтан, искрящийся нетронутый снег, засыпавший дорожки старого парка.
— Что со мной? — пробормотал Гитлер, отступая от окна.
В голове завывала снежная буря. Обхватив голову руками, он на ощупь добрался до дивана и рухнул на мягкие подушки, чувствуя, что теряет сознание. Вновь загремела музыка. Ее волны подхватили Адольфа, завертели его, как щепку в водовороте, и повлекли куда-то вперед и вверх, к сияющему источнику чистого белого света.
— Как вы полагаете, Дитрих, он в порядке? — услышал он доносившийся откуда-то издалека озабоченный голос Вагнера.
— Через пять минут будет как огурчик, — фыркнул Эккарт. — Для человека с такой тонкой нервной организацией он удивительно крепок.
— Может, дать ему понюхать нашатырь?
— Попробуйте. Хуже, во всяком случае, ему уже вряд ли станет.
Гитлер почувствовал, как отвратительный, резкий запах проникает ему в ноздри, мотнул головой и открыл глаза. Он лежал на полу, прислонившись спиной к дивану, а бледный, как бумага, Розенберг подсовывал ему под нос пропитанную нашатырным спиртом ватку.
— Уберите… эту гадость, — прохрипел Адольф.
Он по-прежнему находился в багровом кабинете. Вокруг него столпились Вагнер, Эккарт и Розенберг — и откуда они только взялись? Ведь еще минуту назад кроме них с прозрачным в помещении никого не было!
— Что вы… что вы со мной сделали? — он сам поразился, насколько жалко прозвучали эти слова. — В портвейне был лауданум?
— Разумеется, нет. Мы все пили из одного графина.
Вагнер подал ему руку. После некоторых колебаний Гитлер воспользовался предложенной помощью и, шатаясь, поднялся на ноги.
— Вы,
