говорили... у парней хуже получается управлять голодом?
Подвал был достаточно просторным, чтобы у Времлады осталось секунд тридцать на принятие решения, но слишком маленьким, чтобы избежать своей участи.
Ряба взмолилась:
– Пожалуйста, ну уступите нам. Побудьте вы хорошей хоть немного!
Директриса опустила голову и упёрлась затылком в кафель, крепко зажмурившись. Она так напряглась, что на шее почернели вены. Силе некуда было деться, и, похоже, в ней нещадно копилась пакость, которая отравляла изнутри – и потому Времлада почти плакала от злобы.
Её муки и валяния по полу и смешили, и расстраивали – неужели так и выглядело критическое количество злости и бесстрашие к себе подобным?
Если люди, лишённые страха, становились бесстрашными из-за украденной у них нормальности и сбалансированности, то Времлада, похоже, стала жертвой какой-то невиданной интоксикации вседозволенностью и властью. Благо, к которому я стремилась с детства, обесценивалась в её искажённом лице, и мне стало злостно терпеть эти самолюбивые стенания. Казалось, что всё должно было закончиться в её пользу – мы бы спасли её, простили, вытащили отсюда и продолжили притворяться куколками на завязках, чтобы удержаться на плаву в обществе.
Но это, кажется, был бы очень добрый поступок? Правильный? Я шагнула ближе и Времлада тут же вцепилась рукой в мою лодыжку – так сильно, что впилась ногтями в кожу через обтягивавшие ноги джинсы. Добро нельзя применить к той, кто учила всегда поступать по-другому: во имя своей выгоды, в конце концов.
Я решилась сказать это первая:
– Оставим её здесь.
Ужа и Ряба уставились на меня, будто не ожидали услышать такое. но при этом не нашлись, что ответить. Мне не думалось, что я была переборщила – для меня особой жестокостью было то, что Времлада обладала способностью контролировать одну девушку из тысячи, и настолько этого желала, что даже притащила её сюда и через силу заперла. Наверное, через силу заперли тут всех нас – Смерть отрезал своих детей от общества, которое могло ими шантажировать, например – но пока что мне было обиднее всего именно за Аиду.
Но даже она, будто в смятении, дрогнула, когда Времлада начала извиваться – Метель уже почти дополз, кипел слюной у её плеча. Ужа отскочила от голодного, но безобидного зомби, который не трогал нас, потому что мы не кровоточили.
– Последний шанс для вас, чтобы спастись, – я наклонилась к лицу Времлады, растеряв всякое к ней уважение, но не обращение на «вы». – Это признать, что мы больше не будем подчиняться. И обманывать нас нельзя.
Времлада засмеялась так отчаянно, что слёзы потекли по боку её лица.
– Девчонка? Ты угрожаешь мне? – задыхаясь, сказала она с косыми интонациями. Теперь я посмотрела на неё с большой жалостью. Времлада тоже когда-то была девчонкой, я думала, но настолько давно, или так много раз, что девичество утратило для неё силу и привлекательность.
– Это вы угрожаете моим подругам. А я очень ими дорожу, – призналась я ей, пусть и в укор. Метель уже впился в директрису через платье, но та, несмотря на свою эмоциональность, даже не вскрикнула от боли. – А я лишь вынуждена вас остановить.
Парень едва справлялся со своими обязанностями угрозы – толку от зубов, жевавших только ткань и немного щипавших до крови кусок суховатой (и на вкус, видимо, тоже) директрисы, почти не было. Но упрямства ему было не занимать: кусал и кусал, пока она пыталась его оттолкнуть.
– Какое-то жалкое зрелище, – заметила Мора. Мы встретились взглядами, и она, пусть пока что слишком сосредоточенная на не на шутку испуганной Рябе, перехватила мою немую просьбу о помощи.
Ну слава ужасу, хоть кто-то не пялился на меня с осуждением и страхом! Самой у меня не получилось бы всё разрешить. В сердцах я схватила Метель за волосы и ударила по рту, чтобы оттащить, как непослушного, но неопасного, зверюгу.
– Что будем делать? – едва слышно прошептала Ряба.
– Нужно забаррикадировать всех троих. Или привязать.
Аида и Мора с готовностью кивнула.
– Ужа, ты можешь нарисовать верёвку?
– Это не так работает! – воспротивилась и ужаснулась она. Директриса всё ещё корчилась на полу, молила о пощаде, хотя её никто и не пытался наказывать. – Я оживляю картинки, но не колдую предметы!
– Так оживи, блин, верёвку! – вступилась за меня Аида.
Отлично, вот и первая ссора в нашем кружке по интересам, вызванная страхом, который нельзя было ни впитать, ни накопить. Совершенно бесполезный страх.
Мы кое-как нашли в себе силы изолировать Пожара и Трещину за составленными вместе кушетками и тумбами, и оттеснили Метель к камину, чтобы его голод унялся мучением таяния.
– Мне жаль, – шепнула я прежде, чем всадила в его едва живую пришитую ногу кочергу, чтобы пригвоздить штырём к выбоине в полу, некрепко – но как смогла.
Он почти не отозвался, будто не узнавал больше ощущения боли. Ныл, но тянул свободные руки не для того, чтобы разделаться со мной, а за недоеденной директрисой за моей спиной. Если бы Метель не был мертвецом, то он бы всё равно заслуживал эту привязь, честно говоря. Подобные мучения справедливыми назвать сложно, но я напомнила себе: все трое стали порождениями тьмы исключительно внутренней, а внешнее вмешательство коснулось их лишь по случайности, как и Аиду. Подумать только, ну и метаморфозы их настигли!
Я бы не хотела в один день посмотреть на своё отражение и увидеть, что я стала каким-то другим существом. Наверное, поэтому не стоит смотреться в него больше никогда, потому что изменения в себе ощущаю примерно также явно, как вижу швы на восстановленных телах парней.
– Мы не можем оставить её здесь, – взмолилась Ряба. Она была последним отголоском совести в происходящем.
Я вспомнила нашу безрассудную драку с Аидой в столовой, и то, как Ряба умоляла нас прекратить – тогда мне мельком думалось, что она фальшивит, чтобы привлечь к себе внимание. Я и не подозревала, как искренне она хотела бы всех сберечь в сохранности – и плохих, и остальных.
– Ряба права, – Мора кивнула. Её мнению я доверяла, хотя она точно была подкуплена нестабильностью Курочкиной. – Времлада Хронотоповна заслужила честного следствия и наказания по законам ужаса, но не так...
– Видели мы этих судей! – я психанула, устав сдерживаться. – Они подослали к
