Из грузовика посыпались люди. Человек тридцать. Все в камуфляже, с автоматами. Кто-то с собакой. Мутировавшей, естественно.
— Сейчас пойдут вперёд, — сказал я. — Ждём команды.
— Какой команды? — спросил Костяныч. Он лежал рядом, бледный, но автомат держал крепко.
— Моей.
— А если ты погибнешь?
— Тогда стреляй сам. Без команды.
— Понял. Не погибай, пожалуйста.
Я хлопнул его по плечу.
Гвардейцы двинулись. Медленно, цепью, прочёсывая местность. Метров двести... сто пятьдесят... сто...
— Растяжки, — шепнул я.
Грохнуло. Первый взрыв подбросил в воздух двоих. Второй — ещё троих. Собака завыла и рванула в сторону, но напоролась на мину. Третий взрыв был слабее — самодельный заряд сработал вполсилы, но панику создал.
— Огонь! — заорал я.
Мы открыли стрельбу. Саныч со своими били прицельно, я палил почти наугад, Костяныч вообще закрыл глаза и жал на курок, но пули куда-то летели.
Гвардейцы залегли. Потом попытались отступить, но тут с флангов ударили Лось и Змей. Началась свалка.
Минут десять всё мешалось: выстрелы, крики, мат. Я видел, как упал один из бойцов Саныча. Как Змей метнулся вперёд, утащил раненого. Как Лось хладнокровно снимал одного за другим.
А потом БТР ожил.
Пулемёт ударил по нашим позициям. Пули взрывали землю вокруг, я вжался в окоп, молясь, чтобы не зацепило. Рядом Костяныч что-то орал — от страха, от ярости, не разобрать.
— Гранаты! — закричал я. — Кто-нибудь, киньте гранату в этот гроб!
Но до БТРа было метров сто — не докинешь. А он надвигался, поливая всё вокруг свинцом.
И тут из-за камня выскочил Петька.
— С ума сошёл?! Назад! — заорал я.
Но пацан бежал. Бежал прямо к БТРу, петляя, уворачиваясь от пуль. В руках у него была банка. Обычная консервная банка.
— Петька! — заорал я.
Он метнул банку. Она упала прямо перед БТРом. И рванула.
Фугас. Самодельный. Я такой же вчера делал. А Петька, оказывается, стащил один. И додумался.
Взрывом у БТРа оторвало гусеницу. Машина клюнула носом, задымилась, пулемёт замолчал.
Петька упал. Я рванул к нему, не чувствуя ног.
— Живой?! Живой?!
Он поднял голову. Чумазый, в крови (своей? чужой?), но глаза горят.
— Живой, — прохрипел он. — А чесаться как... Осколками задело.
Я подхватил его и потащил в укрытие. Сзади уже гремело — наши добивали остатки гвардейцев. Без БТРа они потеряли преимущество.
Через полчаса всё кончилось.
Мы стояли на поле боя, тяжело дыша, и смотрели на дело рук своих. Трупов было много. Наших — четверо. Саныч потерял двоих. У нас — двое раненых, включая Петьку. Легко, можно сказать, отделались.
Змей подошёл, сел рядом на камень. Грязный, прокопчённый, но целый.
— Ну что, командир, — сказал он. — Отвоевались.
— Отвоевались, — согласился я. — На сегодня.
— А завтра?
— Завтра будем хоронить. И считать трофеи.
Подошёл Лось. Молча протянул руку, помог встать.
— Петька как? — спросил он.
— Живой. Рая перевязывает. Сказала, неделю отлежится и снова будет гонять своих козлов.
— Козлы тут мы, — усмехнулся Змей. — А он герой.
— Герой, — кивнул я. — Малой, а герой.
Мы пошли назад, к бункеру. Солнце поднималось над Пустошью, окрашивая всё в оранжевый. Где-то внизу баба Нюра уже голосила над убитыми. Костяныч, бледный как мел, но живой, таскал ящики с патронами. Саныч с бойцами грузили трофеи.
— Крышечки считать будешь? — спросил Змей.
— Потом. Сначала живых.
В бункере пахло кровью, порохом и почему-то пирожками. Баба Нюра, несмотря на всё, умудрилась напечь новых. Двухголовая курица, кажется, пережила бой и теперь гордо расхаживала по двору, кося на нас то одним, то другим глазом.
Я зашёл в лазарет. Петька лежал, замотанный бинтами, но улыбался.
— Ну что, герой, — сказал я. — Как ты?
— Жить буду, — ответил он. — А крышечки? Те, что я заработал?
— Какие крышечки?
— Ну, за БТР. Он же стоит чего-то.
Я рассмеялся. Впервые за долгое время.
— Считай, что я тебе должен ящик крышечек.
— Два, — поправил Петька. — Там пулемёт ещё целый был. Я видел.
— Два, — согласился я. — Договорились.
Вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.
Змей подошёл, встал рядом.
— Устал?
— Устал.
— А я нет, — сказал он. — Впервые за пять лет не устал. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что не один. Потому что есть за кого драться. И есть кому прикрыть спину.
Я открыл глаза, посмотрел на него.
— Остаёшься?
— А ты думал, уйду?
— Мало ли.
— Нет, командир. — Он протянул руку. — Я с вами.
Я пожал её.
— Добро пожаловать в семью, Змей.
Он улыбнулся. Впервые по-настоящему.
Где-то в столовой Костяныч уже тренькал на гитаре. Баба Нюра раздавала пирожки. Рая перевязывала раненых. Лось чистил оружие. Петька требовал добавки.
Жизнь продолжалась.
А за стенами бункера лежала Пустошь. Опасная, жестокая, но теперь уже своя.
И мы были готовы встретить её снова. Вместе.
Глава 5: Право на тишину
Три дня после боя прошли как в тумане.
Хоронили убитых. Четверо наших, двое санычевских — легли в землю за холмом, где мы устроили маленькое кладбище. Лось сказал пару слов, я помолчал, баба Нюра поплакала. Саныч пообещал, что семьи погибших не останутся без помощи. В Пустоши это слово дорогого стоит.
Петька выздоравливал. Сидел в лазарете, требовал книжек и пирожков, строил планы, как потратит свой гонорар за подбитый БТР. Рая гоняла его, но без злости — все видели, что пацан реально спас нам задницы.
Костяныч ходил мрачный. В бою он, оказывается, потерял гитару. Не убило, нет — просто бросил где-то, когда тащил раненого, а потом не нашёл. Искали всем бункером — бесполезно.
— Да ладно тебе, — утешал я его. — Новую найдём. У гвардейцев, может, была.
— У них автоматы, а не гитары, — бурчал он. — Им бы стрелять, а не музицировать.
— А ты не знаешь. Может, среди них меломан был.
Костяныч только рукой махнул.
На четвёртый день Саныч собрался уезжать. Торговое поселение без него долго не могло — дела, обязательства, новые рейсы. Мы стояли у входа, жали руки, хлопали по плечам.
— Ты это, инженер, — сказал Саныч на прощание. — Если что — приходи. Теперь мы свои. И про генератор не забудь. Как починишь — передай с
