холодных глазах разлилось безумие, и они запылали серым огнём. Некромант щёлкнул пальцами, и обе противоположные двери вагона оказались затянуты серым непроницаемым маревом. Затем существо, бывшее Львом Михайловичем, подняло руки ладонями вверх. Между скрюченными пальцами засияло холодное, мерзостное на вид свечение.
– Хотя бы для того, чтобы замолить всё, что сотворили! – Рыжков сделал пасс руками, и в воздухе перед ним задрожал плотный зелёный чародейский щит.
– Мне нечего замаливать! – с безумными нотками в до неузнаваемости изменившемся голосе захохотал нотариус. – Я брал своё! Понимаешь, ротмистр? Своё, по праву сильного! – Колдун бросил испитый кусок стелламина, с оттяжкой взмахнул обеими руками и направил сияющие ладони в сторону жандарма. Две серые призрачные струи вырвались, коснулись чародейского щита и стекли отвратительной слизью на дощатый пол вагона.
– А Вы оказались не так уж и сильны! – Антон Владимирович сделал широкий шаг навстречу Красновскому, остановился и ещё одним хитрым пассом напитал щит, отчего тот стал плотней и материальнее.
– Это мы ещё посмотрим! – Некромант вновь поднял к потолку узловатые крючья пальцев и воспарил в двух пядях от пола. Места, где белила на его лице стёрлись, казались какими-то незаживающими шрамами. Растёкшаяся сценическая подводка глаз и нарисованная на одной щеке чёрная слеза производили впечатление, что на худом, вытянувшемся лице надета маска с тянущимися во все стороны щупальцами. – Умри! – На пол глухо упал ещё один кусок стелламинового шлака, а колдун резким движением бросил две шипящие искры, пролетевших над щитом и начавших пикировать жандарму на голову.
– Не дождётесь! – Рыжков выдохнул зелёное облако, которое окутало мгновенно истаявшие колдовские огни.
Ротмистр, едва заметно покачнувшись, сделал ещё один широкий шаг и оказался в двух саженях от висящего в воздухе колдуна.
– Посмотрим, – расхохотался бывший нотариус, впитал в себя следующую порцию стелламина, приложив его к глубокой язве на сгибе локтя, и вновь быстро вскинул руки, поднявшись ещё на пару пядей. Клоунский костюм белым саваном трепетал вокруг него. Удушающая вонь прелой травы, казалось, материализовалась в воздухе. Опалённые крылья рукавов взметнулись к потолку. Красновский выкрикнул что-то невразумительное на непонятном языке, и через пол вагона вдруг вылезли и потянулись воняющие гнилью полуистлевшие руки, схватившие кудесника, опрокинувшие его навзничь и начавшие всё сильней и сильней вжимать скривившегося то ли от боли, то ли от омерзения ротмистра в немытые, крашеные коричневым доски.
Красновский спустился. Сделал шаг. Склонился над поверженным противником и прошипел ему прямо в лицо:
– Ну и кто тут оказался «не так уж и силён»?
– Вы! – Ротмистр издал щёлкающий звук, и всё вокруг залилось изумрудным сиянием, выжегшим стелламиновый дух, развеявшим колдовские руки и опрокинувшим упивавшегося победой Красновского.
Антон Владимирович воссиял улыбкой, часто-часто заморгал и потерял сознание.
– Как же просто уничтожить кудесника, – зашёлся кашляющим смехом поднимающийся с пола некромант. – Всего-то и надо довести его до истощения. – Колдун вновь сделал шаг к распластавшемуся в проходе Рыжкову. – Весь стелламин в Лютичеве мой! – проревел падший нотариус, накрыв случайно голову бесчувственного жандарма висящим рукавом и начав вдавливать его горло в пол. Вагон заполнился падающей неоткуда серой пылью, похожей то ли на свежий пепел пожарища, то ли на грязный снег. Некромант давил и давил Антона Владимировича, не имевшего сил даже на то, чтобы хрипеть. Из глотки колдуна, словно капли яда с клыков гадюки, цедились хриплые слова: – Ты слышишь, жандармишко? ВЕСЬ! СТЕЛЛАМИН! МОЙ!
И тут время остановилось.
Снаружи донеслась тихая мелодия флейты, к которой присоединился звонкий колокольчик девичьей песни, выводивший рулады на незнакомом языке. Воздух едва заметно задрожал, обретая кристальную прозрачность. Стелламиновый дух резко выдуло взявшимся ниоткуда бризом, а серая пыль, висевшая в воздухе и покрывшая всё кругом, истаяла, не оставив о себе даже воспоминаний.
Чудовище, бывшее Красновским, замерло. Прислушиваясь, подняло лицо вверх. По-собачьи наклонило голову в одну сторону. В другую. С глаз вдруг спала серая пелена. Фигура Льва Михайловича будто лишилась внутреннего стержня, плечи опустились, колени задрожали, а лицо приняло недоуменно-растерянный и очень испуганный вид. Несчастный старик сделал шаг назад, схватился за голову и как-то по-детски жалобно то ли заскулил, а то ли завыл.
Мрачная пелена стекла с вагонных дверей, через которые сразу же ворвались с одной стороны Егоров, метнувший в воющего некроманта насыщенную зелёную искру, мгновенно влетевшая тому в сердце; а с другой – Нина с приготовленным заранее изумрудным сиянием рук. Взвизгнув, как раненая кошка, женщина ринулась к мужу. Возложила руки ему на виски и выдохнула, услышав дыханье.
Красновский, поражённый боевыми чарами, посмотрел на то место, куда влетела искра. Перевёл взгляд на поручика. Вновь себе на грудь. Открыл рот, силясь закричать. И разом запылал яркой, выжигающим его изнутри ослепительно зелёной вспышкой.
Миг… И на пол спланировал покрытый грязными разводами белый костюм грустного клоуна, и только опалённый рукав, зацепившийся за сиденье, остался трепетать на вагонном сквозняке.
* * *
– Дыши! Дыши! Ну! Дыши же!!! – Почти уже надорвавшаяся Нина раз за разом вливала в тело уже седьмицу лежавшего в палате мужа очередную порцию, казалось бы, до дна вычерпанных целительских чар.
Надорвавшийся ротмистр лежал ничком в одной и той же позе. Его последние мощные чары, до дна исчерпав силу духа, сработали только потому, что вытянули из души кудесника практически все жизненные силы, оставив ротмистру лишь крошечную каплю, которая грозилась вот-вот уйти в пустынный песок вечного безвременья. Лишь изредка вздымавшаяся грудь и едва дрожащие под веками зрачки указывали на то, что он ещё жив…
За окном лечебницы надрывался ворон, а вдали, будто соревнуясь с мрачным предвестником, беспрерывно куковала и куковала кукушка.
ЭПИЛОГ
* * *
Антон Владимирович бесплотным духом парил в мутноватой мгле, не ведая ни верха, ни низа. Куда бы ни обратил он взор, всюду была безвременная тьма, изредка перемежающаяся клоками молочного тумана, который пытался сложиться в невнятно знакомые фигуры, сразу же расплывавшиеся, стоило лишь начать приглядываться к ним. Вдалеке, непонятно откуда, на грани слышимости раздавались стоны, переходящие то в едва ощутимый плач, а то и просто в скрежет. Как бы ни пытался ротмистр понять, сколько времени он тут (тут ли?) находится (и находится ли?), никак не получалось ему осмыслить, оказался ли он в этой вечной неподвижности только что (оказался ли?) или крутится вокруг себя целую вечность (или половину вечности?).
Пролетело
