Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 47
Депрессия стала его обычным состоянием. Всеми делами занималась Ольга, с той самой поры, как они бежали из Германии. Зарабатывала одна она, умудрилась устроиться продавщицей в магазин граммпластинок. Нелегально, конечно, потому что разрешения на работу у нее не было, и потому платили ей вдвое меньше. Если бы не ее энергия и выдержка, они бы давно пропали. А он… Ему снились сны. Реальной жизнью он, можно сказать, и не жил. На родине он был популярным журналистом. Одним из лучших в Баварии. Здесь, в Париже — никем. И он бы давно повесился, если бы не жена и не эти сны.
«Какой-то мальчишка. Отто. Первая мировая война. Так давно. На Марне. Это даже нелепо! И конечно, никто за это не заплатит».
Он смотрел на жену, которая, стоя у окна, читала при свете снежного зимнего утра исписанные страницы. Электричества она не включила. Удивительно, как быстро Ольга привыкла экономить! «А дома, дома… Чуть не ежедневно кабаре, такси, рестораны. Платье надевалось два-три раза, потом его дарили горничной. Я покупал жене подарки каждую неделю, без всякого повода, а что подарю на этот Новый год? У меня ни гроша. Пальто, что сейчас на ней, все еще выглядит шикарно, но через год… Что будет через год? Если она будет плохо одета, то потеряет работу. У нас постоянно ни гроша. Я не дружу с французским языком, и к тому же про меня кто-то пустил слух, что я писал статьи для нацистов. Я?! Оправдываться бесполезно. Конкуренция среди эмигрантов беспощадная. Это сделал кто-то из своих. На Новый год я хотел бы подарить ей перчатки. Она часто выходит, ей нужны перчатки, а она их забыла дома. Я помню, как мы убегали ночью, как метались по квартире, роняя стулья, пытались захватить самое необходимое, а в результате взяли самое ненужное. Мне кто-то позвонил и шепотом сообщил, что меня собираются арестовать. Мы заказали такси, но боялись даже шофера. До вокзала не доехали, Ольга хотела замести следы. Вышли где-то на перекрестке, пересели в другую машину. Потом вокзал, поезд, и дикий страх всю дорогу до границы: а вдруг остановят?! Когда в купе неожиданно заглянул продавец сигарет, Ольга чуть сознания не лишилась. А потом Париж, и это медленное гниение на шестом этаже, в комнате без воды, туалета и лифта. Перчатки… Я даже не могу подарить своей жене перчатки! Она оставила их в прихожей, на подзеркальнике. И вот теперь надо копить на новые. Копить на перчатки! Те были из саксонской кожи, а теперь мы едва можем купить шерстяные!»
«Как долго она читает… Даже по спине видно — ей не нравится. Да и что тут может нравиться? Я совсем бесполезен. В такой Германии мы жить уже не сможем, а в Париже никому не нужны. Нигде не нужны, и дома у нас больше нет. Самое смешное, что мы с ней и не евреи, и не коммунисты! Она дворянка, я — незаконный сын разбогатевшего лавочника и кафешантанной певицы. Все наши предки чистокровные арийцы, но это ничего не меняет».
Я вернулся. Сижу за дверью,
Не могу на звонок нажать.
Я вернулся. Я сам не верю,
И хочу отсюда сбежать.
Здесь капустой тушеной пахнет,
И тепло из щелей идет,
Я боюсь, что кто-нибудь ахнет,
Потому что таким — не ждет.
Прочтя стихотворение вслух, Ольга вытащила портсигар, взяла сигарету и пристально взглянула на мужа.
— Я думаю, за это не заплатят ни гроша. Довольно странный сон. Еще и со стихами!
— Это не совсем сон!
— Ну да. Знаешь, — задумчиво проговорила женщина, чиркая спичкой, — я все пыталась понять, что означает это стихотворение. Каким «таким» его никто не ждет? Почему он сидит за дверью и не может нажать на звонок? Она поправила накинутое на плечи пальто. В комнате было холодно, за уголь они уже месяц не платили, и им перестали его приносить.
— Какой снег сегодня, — ее пальцы скользнули по запотевшему оконному стеклу. — Пушистый! Как у нас дома в Баварии. Наверняка будет оттепель, вот и обойдемся без угля. Ловко выкрутились, да? Сама природа за нас! — Она невесело улыбнулась и вдруг серьезно добавила: — А знаешь, жить хорошо.
— Даже здесь?
— Везде. Особенно после того, как я прочла твое последнее стихотворение.
— Оно не мое. Мне это снится. Это просто было. В белом свете наступающего дня не подкрашенное, усталое лицо жены казалось старше своих законных сорока лет. Ольга сильно изменилась с тех пор, как им пришлось бежать, потому что он сказал несколько лишних слов не там, где надо… А где, собственно, можно было что-то говорить?! Но она ни разу не упрекнула его за это. Пока — ни разу.
Весь день я на панели
Сижу без рук и ног.
Я выжил еле-еле,
Мне старый врач помог.
У нас была атака,
Я выжил, ну и вот…
Вы скажете — бродяга,
Вы скажете — урод.
А я и сам не знаю,
Зачем себя терплю,
Свои стихи читаю,
И спички продаю.
Закончив читать, она одну за другой сделала две затяжки и осторожно погасила окурок в блюдце. После из этих окурков делали самокрутки.
— Насколько я помню, — тихо проговорила женщина, снова отворачиваясь к окну, — в Германии после первой мировой войны инвалиды повально продавали спички. Просто замаскированное нищенство. Официально нищенство было запрещено. Он сгнил на улице, этот Отто. И возможно, где-то рядом шлялась его невеста, которая не дождалась парня и пошла на панель, чтобы выжить. Возможно, ей опротивел эрзац-хлеб и маргарин из машинного масла, от которого можно было потерять зрение. И они узнавали друг друга, возможно, даже перекидывались парой слов, стреляли сигаретку. А что? Тот, кто хочет выжить, не должен задирать нос.
Она склонилась над столом.
— Что я и пыталась вчера объяснить тебе. — Ольга принялась убирать остатки скудного завтрака — куски хлеба, обрывок бумаги с остатками маргарина, пустые чашки. Она двигалась с четкостью автомата, как будто у нее никогда не было прислуги. — Ты должен устроиться на работу… Я почти договорилась. Я понимаю, что там ты был популярным журналистом, а здесь станешь просто уборщиком при магазине, но надо же с чего-то начать!
— Да, да, но… Послушай… Этот сон… Я как будто получил послание от давно умершего человека, и оно не дает мне покоя! Ты ведь знаешь, что я никогда не писал стихов!
— За сны не платят! Вот, отмыла эти чернила, давно собиралась. — Ольга положила на край стола мочалку и сладко потянулась. Взглянула за окно. — А снег все гуще. Нужно бы купить сливочного масла… В честь Нового года. Все-таки праздник. Я кладу деньги вот сюда — сходи. А мне пора бежать.
— Я схожу. — Он поднялся со стула, разглядывая спину жены. Та уже шла к двери, застегивая пальто.
— А про Отто забудь, — сказала она, обернувшись на пороге. — Таких Отто был миллион, а будет… Будет еще больше.
Едва завидев Безымянный город, я уже знал, что город этот проклят.
Г.Ф. Лавкрафт. Безымянный город
— Я никогда не видел ничего более совершенного!
Произнеся эти слова, наш капитан умер.
Говорят, трупы умерших моряков выбрасывали в море. Мы не выбрасываем мертвых в космос, согласно конвенции по утилизации космического мусора, а замораживаем их и оставляем на борту корабля. Молитву перед заморозкой читаю я — корабельный психолог. Я один из немногих, кто еще может это делать. Настоящих священников давно уже нет. На Земле они не нужны, а в космосе опасны. Если что-то изменится, то не сегодня. Не сейчас.
Это не было ни болезнью, ни самоубийством, клянусь людьми и не людьми, населявшими корабль, нашим погибшим кораблем и проклятой планетой, на которую мы опустились. Капитан был убит. Я свидетельствую об этом, делая последнюю запись в своем дневнике. На рассвете мы снова отправимся в лес… О, этот зловещий рассвет, зеленые сполохи молний на сизом небе… Есть всего три страха в жизни: первый — родиться, второй — жить и третий — умереть. Глядя на этот рассвет, я испытываю все три страха сразу.
Мы были в рейсе уже несколько лет, а впереди у нас оставался еще добрый десяток. Я знал капитана, как самого себя, и не очень удивился, когда он пришел ко мне исповедаться. У меня тоже были к нему вопросы. Прежде всего я спросил, почему мы вдруг переменили курс и не собирается ли он, чего доброго, объявить посадку на планету, параметры которой третий день введены в бортовой компьютер?
— Я болен, скоро умру, и не желаю, чтобы меня заморозили и обезводили, как пакет мусора. Я хочу быть похороненным в земле, — сказал он.
Рано или поздно страх смерти испытывают все. Я в шутку ответил ему:
— Просите, и дастся вам.
Затем я спросил, с чего он взял, что конец так близок, а капитан улыбнулся. В тот миг мне впервые показалось, что мы близки к катастрофе. Он знал нечто, чего не знал я, а чего мог не знать я, корабельный психолог?
— В земле, — повторил он. — Вот в этой.
Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 47
