Экстренный коллоквиум Международного астрономического союза собрался через неделю после открытия. Все расчеты показывали, что на пути кометы окажется Земля. Имелись лишь неясности, связанные с прохождением кометой кольца астероидов. Здесь она могла отклониться. Решено было протокол коллоквиума временно засекретить, чтобы не создавать панику.
Чуда не произошло. Кольцо астероидов было пройдено кометой в середине августа. К этому времени она стала ярчайшим зрелищем на ночном небе.
Новые расчеты, впрочем, показывали, что никакого столкновения не будет, комета пройдет в крайне опасной близости, но те же расчеты не сулили и ничего утешительного. В начале сентября вследствие гравитационного взаимодействия с кометой скорость Земли должна замедлиться, после чего планета сойдет с орбиты и начнет падение на Солнце.
Во время сближения с кометой прогнозировалась повышенная сейсмическая активность. Новый перигелий Земли по расчетам оказался настолько близким к нашей звезде, что планета от приливных сил должна будет распасться на фрагменты, большая часть которых упадут на Солнце. Но еще задолго до этого Земля превратится в выжженную пустыню с температурой разреженной атмосферы в девятьсот градусов по Цельсию. О сохранении жизни на Земле речь, понятное дело, не шла.
Я помню вечернее ток-шоу по Первому каналу в конце августа, когда уже вовсю шла тряска по всей планете. Приглашен был пожилой астроном. Негромким голосом, волнуясь, он откровенно сказал:
– Нужно понимать со всей ясностью, что никакого спасения для жизни и уж тем более для человечества нет и быть не может. Через полгода Земля упадет на Солнце.
Среди повисшего в студии гробового молчания вдруг раздался грохот и треск, это ведущий Андрей Малахов выронил микрофон.
– А ты помнишь, как сама мысль о гибели Земли у нас поначалу не могла уместиться в голове?
– Да, хорошо помню. Глаза видят, уши слышат, только мозг не понимает, что все видимое и слышимое скоро перестанет существовать.
Нам приходилось говорить громко, чтобы было слышно через респираторы.
События завертелись, как в каком-то бешеном калейдоскопе. Разрушенные мосты парализовали железнодорожное и автомобильное сообщения. Пропали все виды связи. Слухи ползли один жутче другого. Говорили, например, что правительства всех стран куда-то странным образом исчезли. Или были «достоверные известия», что Японии и Филиппин больше нет. Что значит «нет»? И почему именно Японии и Филиппин? А пятого сентября в нашем городке чей-то радиоприемник поймал информацию, что Земля сошла с орбиты. Если в сентябре у кого-то еще были какие-то сомнения, то сейчас, когда июльская жара стоит на пороге календарной зимы, все уже предельно ясно.
– Как думаешь, мы орбиту Венеры уже пролетели?
– Если и не миновали, то где-то рядом.
Поначалу мэрия нашего городка, конечно, готовилась по всяким ЧП. Проверялось наличие палаток, автономных генераторов, полевых кухонь и прочего необходимого. Рассылались по разным ведомствам инструкции, проводились какие-то учения. Спилили в городе все деревья (тополя в первую очередь) во избежание их падений при толчках. Русский Север всегда был несейсмоопасной зоной. У нас отродясь не бывало ни землетрясений, ни вулканов. Когда начало трясти, пришлось решать кучу проблем, с которыми никогда раньше не сталкивались.
Поразительно то, как по-разному простые люди реагировали на все эти известия. Были, например, те, кто бросал все: работу, квартиры – и уезжал куда-то в деревни с семьями. Кто-то начал на всякий случай создавать дома запас еды и закупать всякую ерунду: спички, батарейки к приборам, всевозможные инструменты и т. п. Но большая часть людей – больше половины, это точно – не предпринимали абсолютно ничего. Люди просто не знали, что делать, думали, что все как-нибудь пройдет, образуется. Спросишь, например, кого-нибудь из знакомых: «Чего делать-то?». «Поживем – увидим, – ответит, – может быть вообще, все это ошибка какая-нибудь».
– А слышал, некоторые чудаки-колхозники даже озимую пшеницу посеяли?
– Ну да, думали, пронесет как-нибудь.
Мы остановились (начались толчки). Присев на корточки спинами друг к другу, смотрели в разные стороны на поредевший подрагивающий лес. Черныш притих у ног. Рваные клочья низких кучевых облаков медленно дрейфовали к западу. Дождик кончился.
Не пройдя еще и половины дороги, мы с безликим вымотались как черти, перелезая через завалы. А еще назад идти и тащить на себе «много всего хорошего».
Чудо техники, самодельная сборно-разборная вело-дрезина, по внешнему виду была похожа на мотоцикл с коляской, только без мотора.
Вдоль полотна узкоколейки повсюду пробивалась молодая зеленая травка с вкраплениями цветков мать-и-мачехи. Весна!
Вернулись мы к вечеру, нагруженные рюкзаками и сумками. Человек без имени установил двухкомнатную кемпинговую палатку Canadian Camper. Новая и чистенькая (видимо, до этого не пользовался), она выглядела слегка нелепо среди окружающей грязищи.
Ужинали его запасами. У безликого оказалось много рыбных консервов. Печенная в костре картошка и скумбрия в томатном соусе – хорошее сочетание. Никаких уродств на лице, во всяком случае, нижней его половине («маску аквалангиста» он так и не снял), у безымянного не было. Так, слегка полноватое лицо.
К вечеру вдруг потянуло прохладой. Когда последний раз были прохладные вечера? Наверное, в сентябре. В запасах у безликого оказалось еще и вино. Он откупорил стилизованную под глиняную амфору (такая вот экзотика) бутылку азербайджанского вина «Акстафа» и предложил «за встречу и знакомство». Я отказался, я вообще непьющий, не люблю состояние опьянения.
Костер задорно потрескивал, швыряясь искрами во мрак поздней осени. Луна отошла от Земли во время катастрофы, и ночи теперь стали темные. Безликий, полулежа на бревне, облокотившись, маленькими глотками прямо из горлышка бутылку уговорил.
– Фильм «Осенний марафон» помнишь?
– Ну да, «хорошо сидим».
– Вот именно, – он засмеялся.
Три месяца никаких фильмов не смотрел. И уже не посмотрю никогда. И музыки уже никакой не послушаю. А скоро и вовсе все фильмы, да и вообще все, что насоздавало человечество, начиная от египетских пирамид и заканчивая черт знает чем – песнями Рэдта Старкова, – плюхнется в любимое наше солнышко и распадется на ионы. Не останется скоро ни иудея, ни эллина, ни скифа, ни варвара, ни раба, ни свободного. И единственной памятью о Земле и населявших ее людях будет запущенный когда-то в семидесятых годах аппарат с посланием от нас к разумным существам иных миров, который будет еще миллиарды лет лететь по вселенной. А, впрочем, не единственной, есть еще марсоход и другие какие-то аппараты, изучавшие Юпитер со спутниками.
Безликий, похоже, пребывал в благостном расположении духа.
– Женщин нам не хватает, – произнес он мечтательно.
Я ничего не ответил. А безликий рассказал трогательную и, в общем-то, заурядную историю о том, как в школе нравилась ему одна девушка. Она была невысокого роста с миловидными чертами лица, каштановыми, слегка вьющимися волосами, карими глазами и улыбкой… «ты себе не представляешь, одной такой улыбкой, наверное, можно войну остановить». А он был настолько стеснителен, что принципиально никак не проявлял своих чувств. И даже избегал ее, чтобы лишний раз не встретиться.
– Помню, один раз так получилось, что мы с ней оказались наедине. И она заговорила со мной на какую-то отвлеченную тему. А я так переволновался, что начал городить что-то несусветное, а потом ляпнул ей какую-то грубость.
В это время довольно сильно тряхнуло. Дрова разъехались в костре, выплеснув сноп искр. Мне показалось даже, что вся наша возвышенность немного опустилась, ощущение было как в едущем книзу лифте.
– А у тебя в жизни сколько женщин было? – спросил он.
– У меня вообще женщин не было.
– Даже так, – он изумился и даже будто испугался немного, – а почему?
Мне всегда было как-то непросто объяснить это. И, кроме того, странно откровенничать с человеком, лица которого не видишь.
– Все, что связано с отношениями мужчины и женщины, во мне всегда вызывало чувство отвращения и брезгливости. Взять, допустим, поцелуй. Два человека облизывают языком и губами язык и губы друг друга. При этом слюни перемешиваются, хлюпают, перетекают туда-сюда. Что может быть противнее? Не знаю, я, конечно, не пробовал, но думаю, что, если бы у меня до этого дело дошло, меня бы точно стошнило. Когда по телевизору показывали целующихся, я всегда переключал на другой канал.
Безликий слушал не шелохнувшись, и казалось, что сами его очки с противогазом выражали крайнее недоумение. В это время еще более мощный толчок рванул землю под нами. Мы оба свалились с бревен и лежали, замерев, на земле. Черныш жалобно скулил.
