войну и если бы однажды мне явилось некое сияющее существо и сказало, что я могу уберечь брата от всех видов недугов до конца его дней, передав ему прикосновением часть отпущенных мне земных лет, — разве я отказалась бы от такой жертвы? Отказалась бы и оставила его беззащитным перед болезнью? Я — та, что первые семнадцать лет своего существования, использованная и униженная, жаждала обрести такое предназначение, которое позволило бы ей почувствовать себя чистой? Ответ был ясен, а сама возможность — упоительна. С тех пор как меня вывезли из «Блю Муд» и мы поехали на север сквозь ночь, я чувствовала, что смысл моей жизни исполнится в том, чтобы стать другом этой семьи, сделать для них некую милость, смысла которой я пока ещё не в силах постичь. И вот теперь этот час настал.
Чтобы ниспослать ту благодать, на которую я надеялась, никакие волшебные слова, никакое «абракадабра» или «Hola Nola Massa», конечно же, не требовались. При всём уважении к Джимини Крикету, мне не нужно было загадывать желание на звезду. Я была человеческой диковиной не только от шеи и ниже. Если я не заблуждалась, самым поразительным во мне была удивительная сила, которой я обладала, но которой не понимала и которую у меня долго не хватало уверенности исследовать. Но как какая-то диковина может быть исцелительницей? Разве диковина не должна знать своё место и сидеть тихо, не высовываясь? Диковина, слишком высокого о себе мнения, вполне может рассчитывать на то, что снова станет мишенью и что дурная удача зашвырнёт её обратно в аттракцион «десять-в-одном».
Нет. Все эти страхи были ошибками и рассудка, и веры. Удача — не свидетельство того, что миром играют легкомысленные Судьбы. Удача складывается для нас из поступков других людей и из наших собственных поступков — как прилив патоки и потерявшие управление грузовики-доставщики. Эта семья создала мою удачу, поступая так, как велел им их кодекс добра и зла. Их неизменное сочувствие и доброту можно было проследить на десятилетия назад — к землетрясению, унесшему тысячи жизней и обнажившему нравственную доблесть одних выживших и порочность других, к мрачному сиротскому приюту, которым заправляли мошенники, и к бесконечным часам сдельной работы в потогонной мастерской. Если доброта, превосходящая разумение, могла родиться из стольких страданий, то почему бы ей не родиться и из влажного воздуха, пахнущего опилками, и кишащей мухами глубины аттракциона «десять-в-одном»? Из насмешек и оскорблений зевак, которым нужно было почувствовать своё превосходство хоть над кем-то. Почему бы ей не вырасти — неужели нет? — из того, что меня заставляли почти нагой стоять на сцене подпольного кабаре рядом с изящно сложенными танцовщицами, тогда как пьяная публика ревела от хохота над выходками грубого комика, для которого юная девочка с уродствами была не более чем реквизитом — существом, которое можно тыкать, щекотать и пугать страшными надругательствами. Семья Фэрчайлд создала мою счастливую долю, и теперь мне выпадал шанс отплатить им. Мне самой, но не им, казалось, что долг мой с каждым годом становился всё больше. Я собиралась отплатить любовью за любовь — в такой мере, какую они отказались бы принять, знай они о моём намерении. Смысл моей жизни прояснился, и это было восхитительно.
Из моего опыта с Рафаэлем, когда его отравили, и с Герти, когда она едва не умерла от септического шока, я знала: исцеление требует от меня расплаты. Интуиция подсказывала, что дар пожизненного здоровья, если я и впрямь способна его дать, не только временно истощит меня, но и будет каждый раз стоить мне нескольких лет собственной жизни, когда я стану наделять кого-то долгой силой и крепостью. Это меня не тревожило. В дни, проведённые мной в Музее диковин, я не рассчитывала дожить и до тридцати, и уж никак не могла бы вообразить, что тринадцать из этих лет окажутся радостными, какими они на самом деле были здесь, в «Брэме». Желать большего значило бы, пожалуй, желать слишком многого. Разрывающее сердце горе, которое я испытала после смерти Гарри, со временем, возможно, превратится в менее страшную, но всё же длительную печаль, однако я не смогла бы вынести много таких утрат и по-прежнему считать жизнь путём радости. Если бы я потеряла и других, как потеряла Гарри, будущие годы всё ещё стоили бы того, чтобы жить, но уже никогда не были бы так блаженны, как годы после сентября 1930-го. Моя любовь была велика. Тысячелетия назад было написано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Иоанн, пятнадцать, тринадцать. Эта мысль не стала бы менее истинной, если бы вместо «мужчина» стояло «женщина», а вместо «его» — «её». Не меняло дела и то, что этой «женщиной» была человеческая диковина. Впрочем, цена дара могла оказаться и не столь высокой, как я опасалась. Но если бы он потребовал от меня всего — что ж, это был бы лишь способ скорбеть и тем самым положить конец скорби.
Когда я спасла Рафаэля от яда и вывела Герти из септического шока, я не слишком себя растратила; то, что я теперь задумала, должно было истощить меня куда глубже. Поскольку я не знала, насколько высока окажется цена, когда дар будет передан, и как быстро она возрастёт до предела, который я уже не смогу оплатить, я чувствовала, что должна заняться Франклином, Лореттой, Герти и Иззи в один и тот же день, с как можно меньшими промежутками между ними. После известия о смерти Гарри Изадора на полгода отменила публичные выступления и на время поселилась в «Брэме». Сейчас она была в Лос-Анджелесе, записывала четыре песни, три из которых написала сама. В последний год две её пластинки, вышедшие с разницей в четыре месяца, много крутились по радио. Первая вошла в первую сороковку Billboard, поднявшись до тридцать седьмого места. Последняя добралась до тридцатого. Я жила в семье выдающихся людей, и это мне нравилось; каждый их успех радовал меня не меньше, чем если бы это был мой собственный. Иззи должна была вернуться домой через два дня, в четверг, 23 марта. В пятницу я была готова, так сказать, наложить своё заклятие.
Наша певчая пташка приехала домой около полуночи и была так измучена, что сразу отправилась спать. Наверное, сон у неё был крепкий. Я же в своей комнате не могла заснуть вовсе. Я была взволнована сильнее, чем когда-либо в жизни. В уме я бродила по огромной библиотеке. Романы способны показать нам выход
