хоть какой-то компании. Не зная ничего другого, Аркадий не мог разделить чувство изолированности этого существа, но прерванный им вой все же прервал его задумчивость.
Коробка и ее содержимое были аккуратно убраны под его худую подушку, и там, где форма должна была нарушить его сон, она принесла ему тихое успокоение.
Первую исповедь Аркадий услышал через два месяца. Вдова Самолиенко выпроводила его из дома, чтобы поприветствовать семью Эланы Видич. Последнее, в чем она нуждалась, подбирая хорошую партию для своего сына, - это странный мальчик-сирота. Аркадий не возражал. Он был счастлив настолько, насколько умел быть счастливым в своей собственной компании.
Зима все еще держала пейзаж в своих тисках, белые костяшки пальцев проглядывали сквозь серую кожу полей. Но ветер унесся на новые пастбища, и Аркадий, укутавшись в Сашину шинель и шарф, побрел к берегу реки, где, по его мнению, можно было покатать камешки по ее замерзшей поверхности, чтобы скоротать время.
Он выбрал место, где обычно было тихо, даже в жаркие летние месяцы. Оно находилось слишком близко к густому лесу и чуть дальше от деревни, чтобы считать его безопасным для детских игр. Аркадий чувствовал себя здесь, на краю света, как дома, и всякий раз, когда у него появлялось свободное время, что случалось нечасто, поскольку вдова твердо верила, что дьявол дает работу праздным рукам, его ноги несли его именно туда.
В этот раз его опередили. Иван Минский сидел на заснеженном берегу, подтянув колени под свой статный подбородок, и смотрел в матовое зеркало мутной воды. Если бы не струя дыхания, задерживающаяся перед его ртом, Аркадий мог бы подумать, что мальчик мертв, настолько он был неподвижен. Только когда Иван повернул голову, чтобы посмотреть, кто к нему присоединился, Аркадий заметил руки Ивана. Они были в крови, пятно вины на белом покрывале, окружавшем их обоих. Подняв глаза, Аркадий увидел, что на него смотрит холодный голубой взгляд Ивана. Безупречное лицо юноши исказилось в улыбке.
- Ты Аркадий Меланов? Мальчик без языка?
Аркадий кивнул. На руки Ивана он не смотрел.
- Ты не умеешь говорить?
Аркадий пожал плечами.
- А писать можешь?
Аркадий покачал головой. Его отец знал всего несколько слов, и, как бы ни была полезна для Аркадия письменность, кроме церкви, никто не обладал достаточными знаниями, чтобы научить его. И, как сказала бы вдова Самолиенко, если никто не будет читать его слова, то какой смысл ему писать?
Улыбка Ивана растянулась.
- Ты знаешь, что я сделал?
Он смотрел на свои руки, поворачивая их то в одну, то в другую сторону, наблюдая, как бледный солнечный свет искрится на их багровом покрытии. Ответа он не дождался.
- Я убил свинью. Одну из семьи Корковых. Жирный ублюдок, наверное, еще не заметил пропажи. Я отнес ее в лес и разделал, пока она была жива.
Он посмотрел на Аркадия, ожидая реакции. Аркадий ничего не почувствовал. Он знал, что украсть свинью - страшное преступление, а зимой, когда ценится любая еда, тем более, но в глазах Ивана было что-то непонятное.
- Я чувствовал его страх и боль. Это было прекрасно. - Иван словно потерялся в этом моменте, Аркадий переминался с ноги на ногу, желая, чтобы мальчик просто ушел, и он смог бы перекинуть через реку небольшую коллекцию камней в кармане. - И было так много крови. - Мальчик поднял руки, чтобы понюхать их. - Я думаю, может быть, в следующий раз я попробую сделать это с человеком. Мне кажется, так будет лучше, а тебе?
Он посмотрел на Аркадия и улыбнулся. Аркадий, конечно, ничего не сказал. Помолчав несколько минут, он оставил Ивана в его задумчивости и нашел другое место для бросания камней, но его мысли все никак не могли покинуть красивого мальчика с кровью на руках, который сидел не так далеко на повороте реки.
Наутро Ивана Минского нашли мертвым. Оказалось, что он катался на коньках по реке у леса, и в результате несчастного случая толстая ледяная поверхность провалилась. Женщины деревни причитали и рыдали, а лица мужчин были мрачными от потери такого сильного и красивого парня. Вдова заварила горячий чай в большом самоваре, который она держала для особых случаев, и с тарелками свежеиспеченных сладких пирогов бабушки собрались в доме за пекарней, чтобы покачать головами и посплетничать под видом сетований на жестокость мира.
Аркадий укрылся в своей комнате и задумался, только ли он один заметил отсутствие коньков на синем и замерзшем теле, которое тащили через скорбящий поселок. Пальцы нащупали удобную плитку в коробке, и когда из другой комнаты донесся такой шум, что он был уверен, что его не потревожат, он выложил ее на кровать и принялся выкладывать уже знакомый узор.
Когда он перевернул первую плитку, глаза его расширились. Она изменилась. Там, где тонкая резьба была выполнена черной краской, теперь узор был залит красным. Аркадий уставился на нее и осторожно положил рядом с остальными, поверхность которых была по-прежнему тусклой и мертвой. Сердце заколотилось от редкого волнения. Он был прав, пазл не был завершен. Он подумал об Иване и его испачканных руках и снова посмотрел на багровый цвет, который, как кровь, бежал по венам плитки. Оставалось еще девять плиток. А потом... что?
В ту ночь ему было трудно уснуть.
Аркадий никогда не искал признаний. Не имея никаких способов общения, кроме жестов, он вырос прирожденным прагматиком. Как бы часто он ни перебирал в руках плитки, он знал, что судьба бросит кости тогда, когда будет готова. Эта часть головоломки была ему неподвластна. В основном, в последующие годы Аркадий занимался тем, что рос и трудился на благо вдовы, Саши и новой жены Саши - Елены.
Но признания все равно находили его: за последующие шесть лет - еще восемь. В одном из переулков, пытаясь сократить путь по доставке продуктов для вдовы, рыдающий толстяк рассказал ему, что его жена не умерла от лихорадки зимой, как считалось, а когда показалось, что она может поправиться, он накрыл ее лицо подушкой, не в силах смириться с мыслью о том, что еще несколько лет она будет скована естественными страданиями. Однако с тех пор он каждый день видел ее призрак. Аркадий кивнул и прошел мимо.
Один пьяница рассказал ему, как он любил прокрадываться в спальню своей маленькой дочери, когда она спала, и просовывать руку под ее ночную рубашку. Одна из самых уважаемых жен деревни рассказывала, как она жаждет грубой кожи рабочих на своем теле и платит им за то, чтобы они обслуживали
