и высыпая из нее кусочки, желая отвлечься от звуков в соседней комнате, он задумывался о том, что, может быть, он видит правду в слишком многих вещах. Одним из таких примеров был сам боярин.
Знал ли старик, что с тех пор, как Аркадий стал у него работать, его развратные действия постепенно становились все более экстремальными? Скорее всего, нет. Но Аркадий, несмотря на свою молодость, прекрасно видел это, а также то, как смотрел на него толстый господин, когда он приходил убираться. Он чувствовал, как эти свинячьи глазки впиваются в него, ища какой-то реакции. Все было просто. Боярин хотел шокировать Аркадия. Несмотря на то, что он наслаждался свободой от чувства вины, которую давало ему равнодушие мальчика, потребность чувствовать себя сильным заставляла его желать, чтобы Аркадий был задет его поступками. И в этом была своя правда.
Только в изящно вырезанных плитках правда ускользала от него. Они оставались просто чудом, смутным обещанием надежды, перемен, какой-то новой жизни.
Он был поглощен ими в тот вечер, когда боярин ворвался в его маленькую комнату, его одежда была залита кровью, блеск облегченного безумия угас в нем, когда чудовище ушло, а человек вернулся.
- Аркадий, я боюсь, что тебе может понадобиться помощь... - Он сделал паузу, его взгляд зацепился за коробку и ее содержимое, пока Аркадий пытался спрятать ее подальше. - Отдай это мне. Боярин протянул окровавленную руку, и Аркадий передал ему заветную шкатулку.
Боярин посмотрел на нее, нахмурился и медленно сел на край кровати Аркадия.
- Екатерина. - Его палец, как это делал много лет назад детский палец Аркадия, вывел форму слова. - Прекрасная Екатерина. - Он поднял глаза, словно впервые увидев Аркадия. - Я помню ее. Она была не такая, как все. - Он пренебрежительно махнул рукой в сторону двери своей опочивальни и окровавленных останков того, кому не посчастливилось быть вызванным в эту ночь. - Она была... особенной. - Он открыл коробку, высыпал ее содержимое на постельное белье, перевернул каждую плитку в своих толстых руках и почти небрежно положил ее рядом с предыдущей. - Она была твоей матерью, Аркадий? - Он не поднимал глаз. - Конечно, была. Я должен был знать. Мальчик без языка из деревни. Это должен был быть ты. - Он покачал головой, мягкая улыбка растянула его вздутые, слишком красные щеки. - Почему я не подумал об этом, я не знаю. Наверное, я слишком легко отвлекаюсь.
Боярин испустил протяжный вздох и посмотрел на маленькое окно. Несмотря на то, что оно было закрыто тяжелыми портьерами, казалось, что он смотрит на звезды за окном, забыв о головоломках.
- Твоя мать отвлекла меня... - тихо начал он. - Она была восхитительна. Когда ее принесли ко мне, с ее рта смыли кровь, но я чувствовал ее запах.
Где-то вдалеке Аркадий услышал низкий звон церковного колокола. Лампа на стене замерцала, словно порыв ветра застал ее врасплох и поставил под угрозу ее существование. На мгновение все его существо замерло. В отличие от боярина, Аркадий не забыл о головоломке. Это было оно. Последнее признание. В груди что-то заколотилось, и он понял, что наконец-то его сердце ожило.
- Она наслаждалась болью, - продолжал боярин, словно не слыша страшного звона, взывавшего к ним обоим. - Почти так же, как я наслаждался ее болью. - Он нахмурился. - У нее не было границ. До нее мои вкусы были низменными, обычными, но она заставила меня подняться на новый уровень.
Аркадий не слушал. Что-то происходило с головоломкой, и это что-то отзывалось в глубине его души. Последняя плитка задрожала малиновым цветом, и дрожащими руками он складывал их в узор, а в голове билось сердце, колокол и признание боярина сливались в один гул волнения.
Она была завершена. Головоломка была завершена. Красные линии ожили, засветились, словно сделанные из какого-то безумного фосфора. Аркадий поднялся на ноги, и когда стена перед ними треснула и растворилась, боярин наконец замолчал, раскрыв рот от изумления. Аркадий не смотрел на него. Он больше не имел значения. Осколки щелкнули, поворачиваясь из стороны в сторону, каждый из них стал крошечной коробочкой, и из каждой вылетели крючки, впиваясь в нежную кожу Аркадия. Они впились в его плоть, потекли струйки теплой крови, вытягивая и разрывая его, разрывая его изысканно, высвобождая его истинную сущность, так долго запертую внутри. Это было чудесно.
Аркадий смотрел на дверной проем, который был стеной, и понимал, что рядом с ним кричит, брыкается и трясется боярин. Страх был приятен. Крюки нашли его рот и, раздвигая зубы и челюсти, смотрели, как появляются две фигуры. Позади них темнота гудела от боли и смятения, и он чувствовал, как она покалывает каждую его клеточку.
- Ты обрел дар речи, Аркадий, Исповедник?
Существо было покрыто шрамами на каждом сантиметре поврежденной плоти, его странная одежда была пришита к коже и никогда не снималась. Когда оно заговорило, в воздухе повис аромат ванили и гнили. Аркадий втянул его, наслаждаясь. Из его разорванного рта, словно пробуя на вкус дыхание твари, вырвались толстые черные языки, пульсирующие, как змеи из волос Медузы. Еще больше крючьев впилось в заднюю часть черепа Аркадия, навсегда оставив его рот широко открытым - домом для клубящейся массы мяса, заполнившей его.
Исповедник. Он перекатывал слова в изуродованном рту, давая всем своим языкам попробовать их на вкус. Это было правильно. Это было приятно.
- Ты - Сенобит. Один из нас.
Если бы челюсть Аркадия не была растянута до предела, а оторванная нижняя губа не тянулась за ней, она бы отпала при виде красоты второго говорящего. Голос его был тихим шепотом, и каждый сантиметр его тела казался татуированным, драгоценные штифты были вбиты в кожу и череп на регулярных пересечениях сети решетчатых линий.
- Мы ждали тебя.
Адское сердце Аркадия разорвалось от радости, и, шагнув вперед, он с наслаждением оставил свою человечность. Он шел домой.
Боярин рухнул на землю, и толстяк затряс головой, плача и рыдая, умоляя о пощаде.
Дверь в стене закрывалась, и Аркадий, протянув вниз окровавленную руку, потянул владыку вперед, и грузная фигура стала легкой, как перышко. Мрак обнял его, и ему показалось, что где-то в тенях бесконечной ночи мелькнула улыбка Ивана. Неважно. Сначала он выслушает признание боярина, и если оно не придет легко, то он заставит его это сделать. У него была целая вечность, чтобы познакомить этого человека с возможностями боли и наслаждения.
И он будет наслаждаться этим.
Мик Гаррис
Адский Голливуд
И вот дошло до этого.
Я стоял в неумолимом мраке пригородного Лондона,
