стал помогать Пашке с сумками. Он казался небольшим ураганом и ощущался более живым, чем все окружающее Тихое. Даже энергичный Пашка на его фоне как-то померк.
– Так я, значит, покумекал, чего и куда, – сказал он где-то посередине предложения, в котором выяснил, как они провели ночь в гостинице, – и определил, так сказать, точки фокуса – главные места, которые вам надо посмотреть! Да на ключ закрывай! – Это уже было Пашке, которого за пару секунд до этого жестами отправили запереть здание гостиницы. – Так что, в общем, садитесь, щас все покажу, ты подопри ее снизу, иначе не закрыть, все места тут у нас красивые, есть даже деревня шусов, да говорю же, провисла она, про шусов-то слышали?
Пашка наконец справился с дверью и залез в машину на заднее сиденье, подвинув свои же сумки с оборудованием. Фотограф смотрелся в машине китом, который пытается спрятаться за занавеской, ему явно было неудобно, но лицо выражало сплошной восторг. Он завалил Петровича вопросами о машине, признался, что в детстве у отца была точно такая же, но уже давно не на ходу. Их эмоциональный диалог, где один вечно перебивал другого, выглядел как термоядерный взрыв: с одной стороны, оторваться не можешь, с другой, слишком ярко, аж страшно.
Где-то в середине разговоров о машине успели сойтись по оплате «турпоездки». Петрович назвал неприлично большую сумму, но после этого за десять секунд успел назвать с тысячу причин, почему дешевле у него ну никак не получится, а если других попросить, то у-у-у, обберут, жулики, как зима листву с деревьев, и не поморщатся, и тут все такие, кроме него. Саня сдался и протянул ему купюры.
– Вы отвезите нас к колонии, – сказал журналист.
– Обязательно, но она не в первой тройке, сначала на деревню шусов посмотрим, а про шусов-то я не рассказал, значит, короче…
– Нет, сначала в колонию, – прервал его Саня. – Нас туда даже внутрь обещали пустить.
– А что ж вы там за кино собираетесь снимать? – И еще прежде, чем ему успели ответить, хлопнул себя по лбу: – А, так эти вот сериалы по НТВ, их в натуральных, что ли, колониях снимают? А я думаю, как такие декорации реалистичные делают, ну киношники, ну молодцы, и правда, а зачем строить подделку, это ж куча денег, а тут все есть, только вас вряд ли пустят. Нет, ну если настаиваете, то поехали, конечно. Мне просто не хочется – а отчего?
Тут он замолчал. Среди сотен его вопросов, оказывается, встречались и нериторические.
– Отчего? – нашелся Паша.
– Так я же работаю там, ну не прям в самой колонии, а в гараже при ней, механиком и шофером, вот мне и неохота: вчера там смену отпахал, сегодня вроде как выходной, а вы меня опять туда тащите, может, к шусам лучше?
– А что за шусы? – спросил Пашка.
И Саня представил, как Петрович сейчас затараторит про шусов, а потому решил рассказать сам:
– Народ местный. Жили тут еще до прихода Российской империи. Странные ребята – люди в основном к рекам жмутся, там и пропитание, и торговля, а эти всё больше в глухих болотах селились. Их поэтому всегда немного было, но зато, когда империя сюда пришла, особо с шусами не конфликтовала: живут себе в дебрях, ну и пусть живут, больно эти болота нужны кому. Очередной Пармы со сражениями против захватчиков, а потом наказаниями за непослушание не случилось, короче. Уже при Союзе, когда тут начали что-то строить, выяснилось, что от шусов-то почти ничего не осталось.
– Вот деревня, которую хочу показать, – вставил свои пять копеек Степан Петрович. – В пятидесятых, когда Тихое закладывали, там еще человек десять жило, а сегодня уж и вовсе никого.
– Этнографы со всего Союза в Тихое понаехали, – продолжил Саня. – Оно и правда было интересно, народ, считай, почти не изменил образ жизни за последние четыре столетия, держался особняком.
– Так чего, может, к ним все-таки? – с надеждой спросил водитель.
Саня отрицательно помотал головой. Степан вздохнул и завел машину. Внутри она звучала ничуть не тише, чем снаружи. Саня даже схватился за ручку над дверью – казалось, что дно машины в любой момент может выпасть, и вот только то, что он держится, спасет его от превращения в кровавую массу на неровной дороге.
– Слушай, а лицо у тебя знакомое, снимался, что ли, где-то? – спросил водитель у Сани.
Саня посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Паши. Тот лишь пожал плечами, мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – соври, дело твое. Журналист не знал, как лучше поступить: все равно правда вскроется, а врать Петровичу не хотелось – мужик он вроде хороший. И так уже его обманули насчет цели посещения колонии. С другой стороны, ну вскроется и вскроется – их завтра уже тут не будет. А что в Тихом будут про него, Саню, думать, когда он отсюда уедет, ему было без разницы. Но в итоге совесть победила.
– Я жил здесь. Кузнецов я, Сашка.
Петрович так вдарил по тормозам, что машина дала юз и чуть не ушла в овраг.
– Да ладно? – весь светясь от счастья, спросил мужик. – Кузнецов? Мамка у тебя еще красивая какая была… Даша звали?
– Ага.
– Жива-здорова?
– Да, в Москве живет.
– Кузнецовы! Помню, как не помнить! Она у тебя в школе работала, так ведь Анка моя как раз учебу закончила, как твоя мама туда устроилась! А папка твой, он… – Петрович замолчал, вспомнив, что случилось с отцом Сани. – Ну, в общем, помню вас, как не помнить. Ты с пацанами у Галки, сестры моей, вишню обдирал! Безногая такая…
– Галина Петровна? – удивился Саня не только совпадению – вчера про нее вспоминал, – но и тому, что она была сестрой Степана. – Ваша сестра? Так ей лет же…
– В этом году семьдесят три должно было стукнуть, да только… царствие ей небесное, – ответил водитель. – Ну да, у нас приличная с ней разница была, так уж вышло. Она преставилась шесть лет уж как. Ну ничего себе! Кузнецов! Ну молодец, что вернулся, не забыл про малую родину. Поднялся в Москве и сейчас родному поселку решил помочь?
Саня кивнул: ложь про кино становилась все отвратительнее.
Поехали дальше. Всю дорогу Степан Петрович не умолкал, вспоминая Кузнецовых. Большую часть из того, что он рассказывал, и тех людей, которых упоминал, Саня не помнил, хоть убей. Но ближе к колонии, похоже, и у водителя закончились истории. Проехав сквозь лес, скоро оказались на неожиданно лысой, совсем без деревьев, территории. В центре ее красовалось темное приземистое
