«десять-в-одном», я подозреваю, всё это похоже на жизнь в Голливуде: под блеском мало красивого.
— Карни очень терпимы друг к другу, — сказала я. — Они чужаки. Они не вписываются в прямой мир и не хотят в него вписываться. У каждого свои бесы и исковерканное прошлое, но большинство из них, по-моему, не хуже людей где угодно ещё. Они держатся друг за друга, вместе против мира, который не хочет их — и которого не хотят они. Но, кажется, в их мире никто ни с кем по-настоящему не сближается, по крайней мере надолго. Мне всегда казалось, что во всём этом есть какая-то неизбывная печаль.
— Почему?
Я отложила вилку, так и не доев ужин.
— Ну... наверное, хотя бы потому, как они в основном женятся. Ни священника, ни мирового судьи, ни бумаг. Когда аттракционы на ночь закрываются, карни, которые дружат с женихом и невестой, собираются вокруг карусели — быть свидетелями. Пара, что женится, едет вместе, только они двое, всего три круга. И всё. Вот и всё. А если однажды кому-то из них захочется развестись, тогда после закрытия, при свидетелях, он или она катается три круга задом наперёд. И на этом брак окончен. Я видела два таких развода, и это было так грустно, что я больше никогда не могла заставить себя смотреть на подобное. Я однажды пошла на свадьбу, думая, что, может быть, там будет лучше: двое едут рядом навстречу будущему. Но это оказалось ничуть не менее печально. Всё, что по-настоящему, всерьёз что-то значит, — не должно даваться так легко.
Я снова взяла вилку, но есть не стала.
— Развод — это так грустно, словно что-то вроде похорон. Ты ведь тоже считаешь, что развод — это грустно?
— Когда в деле замешаны дети, — сказала Лоретта, — я думаю, это почти невыносимо. Мы с Фрэнком не даём обещаний легкомысленно. Никакой карусельной поездки в нашем будущем не предвидится, дорогая. Если бы нам когда-нибудь осточертело быть женатыми, единственный выход был бы — застрелить друг друга, а ни у кого из нас нет склонности к самоубийству. Так что беспокоиться не о чем.
— О, — сказала я, — я просто говорила о грусти развода вообще. Я не имела в виду, будто вы с Франклином когда-нибудь...
Конечно, я спрашивала о них окольно, и она это поняла. Она улыбнулась.
— Что-то не так с ужином?
— Нет-нет. Всё очень вкусно.
Аппетит ко мне вернулся, и я взялась за вилку так, что на тарелке ничего не осталось.
Мне так много хотелось узнать о Лоретте и Франклине. Это была их история, не моя. Я скорее похожа на любую лошадь или собаку, именем которой назван роман: вроде бы центральная фигура, а на деле история всё равно о семье — об их обретении, радости, потерях и горе. Я пока ещё не знала, как расспрашивать об их прошлом, об их жизни, не показавшись при этом любопытной или даже назойливой.
Той ночью мне приснился сон. Тогда я ещё не верила, будто сны что-то значат. Лежишь себе без сознания, ничего не делаешь, никуда не идёшь, вот мозгу и становится скучно. Тогда он начинает выдумывать истории, чтобы развлечь сам себя, пока ты не вытащишь свою ленивую задницу из постели. Вот что такое сны. Если бы я верила, что в них есть нечто большее, сон, который приснился мне в то воскресенье ночью, встревожил бы меня. Я оказалась на карусели, верхом на расписной лошади, которая вздымалась и опускалась, пока вращались круглая платформа и украшенный навес над внутренним механизмом. Музыки не было — только тяжёлые шаги. Долгое время самого источника звука видно не было. Потом в поле зрения появился Капитан. Он шёл в направлении, противоположном тому, в котором вращалась карусель, приближаясь ко мне и пробираясь между поднимающимися и опускающимися лошадьми. Он улыбнулся и сказал:
— Добро пожаловать домой.
И я увидела, что с его алых рук капает кровь — не густая кровь его собственных вен, а кровь невинных.
Глава одиннадцатая
Понедельник, день накануне нашего возвращения в Брэмли-Холл, оказался менее событийным, чем воскресенье. Кто-то из прежних постояльцев оставил в ящике буфета картинку-головоломку. Мы с Лореттой складывали её вместе.
По приглашению моей напарницы по головоломке в одиннадцать часов к нам заглянул мистер Джованни Леоне. В Голливуде мистер Леоне значил для обуви то же, что мисс Марджори Мерримен — для платьев и аксессуаров. Я возразила, что почти всегда ношу тапочки, и моим необычным ногам в них вполне удобно. Лоретта заявила, что тапочки не годятся.
— Мы семья любителей прогулок, милая. Ты будешь подолгу гулять с нами по пляжу, подолгу гулять по паркам. Время от времени мы будем ездить в Сан-Марино, чтобы гулять по поместью Хантингтонов. Генри Хантингтон, чудесный человек, умер три года назад, но оставил после себя поразительное наследие. Генри был помешан на книгах, помешан на искусстве и просто без ума от затейливых садов. Поместье занимает шестьсот акров, и половина его великолепно распланирована. Иногда мы бродим там часами.
Мистер Леоне не просто продавал обувь. Он и его мастера изготавливали её на заказ. Эту обувь носили все самые стильные люди — и женщины, и мужчины. Лоретта настаивала, что я должна перестать упрямиться и немедленно позволить снять с меня мерки. Время мистера Леоне дорого стоит, сказала она; шесть пар его обуви, подходящих для самых разных случаев и занятий, обойдутся нам в цену Ford Model A Victoria. Я уже собралась как-то отреагировать, но лёгкий изгиб правого уголка рта Лоретты и особый огонёк в больших карих глазах мистера Леоне подсказали мне, что она меня просто поддразнивает.
Я сказала:
— Если бы я много лет делала такую обувь, то давно уже удалилась бы на виллу в Италии.
Мистер Леоне улыбнулся.
— Когда будут готовы эти шесть пар, так я и поступлю.
Голос у него был мягкий, а манеры — такие же кроткие, как у священника, чья вера подлинна. Без сомнения, Лоретта подготовила его к тому, что он увидит, когда я сниму носки и тапочки. Но меня тронуло то, с какой деловитой естественностью он начал снимать мерки, одновременно располагая меня к себе милыми забавными историями о некоторых знаменитостях, носивших его обувь. Рядом с ним мне почти начинало казаться, будто мои ноги не просто ничем не примечательны, но даже достойны хрустальных туфелек и способны
