белья, двумя халатами и пижамами. Остальную часть моего нового гардероба обещали доставить в течение следующих двух недель.
Выглядя столь же свежей и деловитой, как при появлении, она поцеловала нас каждую в щёку, попросила молиться, чтобы парковщик не оказался мёртв в её разбитой Pierce-Arrow, и выпорхнула из бунгало, сжимая пачку Pall Mall в левой руке.
Я пошла к себе в ванную, вымыла руки и лицо мылом с лимонным запахом и расчесала волосы. Хотя прятать руки от Лоретты уже не требовалось, я по привычке надела перчатки.
Когда я вернулась в гостиную, то обнаружила, что Лоретта тоже успела освежиться и уже достала из багажа колоду карт. Она предложила научить меня играть в рамми.
В этот момент в дверь позвонили. Вздрогнув, я шепнула:
— Капитан.
Я выпрямилась, расправила плечи, стиснула кулаки в перчатках, готовая ко всему, что может случиться. Если Лоретта и расслышала мой тихий возглас, она никак этого не показала. Она открыла дверь, впуская коридорного, который вёз тележку с заказанной едой. Рано или поздно мне необходимо было обесцветить память о Капитане Фарнаме, пока он не превратится в выцветшую фигуру на ткани прошлого, не способную больше отбрасывать тень на моё новообретённое счастье.
Лоретта заказала послеполуденное чаепитие. Тележка служила столиком: её накрыли розовой дамастовой скатертью и уставили чудесными маленькими сэндвичами, сконами и крошечными пирожными на два укуса. Когда это восхитительное угощение подкатили к окну и по бокам поставили стулья, принесённые из обеденного закутка, мы уселись перед видом на сады — к тому, что Лоретта назвала «божественным подкреплением». Мне казалось, будто я очутилась в английском романе, в истории, полной испытаний и невзгод, но всё-таки непременно завершающейся справедливостью и радостью.
Глава десятая
Между послеполуденным чаепитием и поздним ужином Лоретта научила меня играть в рамми, и мы состязались до пятисот очков. Первые две партии выиграла она; зато в третьей мне всё же удалось выцарапать победу. Рамми оказалась занятной игрой, хотя лучшей частью этого состязания был разговор, который его сопровождал. Всю мою жизнь обо мне говорили и со мной говорили свысока, но я редко встречала кого-то, с кем могла бы говорить по-настоящему. Капитан почти не говорил ни о чём, кроме себя самого, и не нуждался в моих откликах — да и не ценил их. Лоретта же была остроумна и обладала целым кладом увлекательных историй и мнений.
Она была так добра, что сказала, что я более красноречива, начитанна и рассудительна, чем любая семнадцатилетняя девушка, каких ей доводилось знать.
— А то и большинство двадцатипятилетних женщин, — добавила она.
Я обнаружила, что жажду похвалы. Я слишком долго изнывала без неё. Я предостерегла себя: не стоит позволять её словам чересчур меня раздувать, даже если они и впрямь так искренни, как кажутся. Гордыня предшествует падению.
Она спросила, когда я научилась читать и неужели меня — из всех людей на свете — этому научил Капитан. Я читала столько, сколько себя помнила, и не хранила в памяти самого момента обучения. Должно быть, впервые я прочла чудесную книгу Кеннета Грэма «Ветер в ивах», когда мне было четыре года. Карнавальный сезон тогда выдался знойным, а долгую весну и лето то и дело сотрясали грозы. Я живо помню, как перечитывала эту книгу снова и снова, пока небо грохотало, а свет мигал в Музее диковин, где Капитан расхаживал взад-вперёд и бесновался, потому что из-за ненастья не шли посетители. Моё равнодушие к стремительно падающей выручке приводило его в ярость, и он вырвал книгу у меня из рук и швырнул на сцену. Я слезла со своего мягкого табурета и подняла сокровище мистера Грэма. Когда я вернулась на место, Капитан двинулся ко мне, занеся над головой кулак, будто он был повелителем бури и собирался низринуть её силу на меня, чтобы мой скелет просиял сквозь плоть и я осталась дымиться. Помню, как встретилась с ним взглядом и выдержала его взгляд — впервые в жизни. Я думала о Барсуке и о других отважных маленьких зверях из Дикого Леса, и не отвела глаз от Капитана, и не съёжилась перед ним. Стены шатра гудели под ветром, а туго натянутый брезентовый потолок вспыхивал от зарниц молнии. Он потянулся к моей книге, но я прижала том к груди. Его рука остановилась на полпути. Пока свет гонял тени, нам казалось, будто мы застыли в этой немой сцене на долгие минуты, хотя на самом деле прошло лишь несколько секунд. Словно какой-то тайный жилец, обитавший во мраке капитанова сердца, предостерёг его: сила, что раскачивает небо, живёт и в книге — да ещё вдвое мощнее. Он отдёрнул жадную руку, отвернулся и пошёл бесноваться в другом месте. К следующему году я, помимо прочего, уже прочла все рассказы о Шерлоке Холмсе. Я любила Холмса за то, что он был джентльменом и ни к кому не относился пренебрежительно, кроме дураков и преступников.
Перетасовывая карты, Лоретта сказала:
— Господи Боже, да ты была вундеркиндом.
Я никогда так о себе не думала и теперь тоже это отрицала.
— Единственное во мне особенное — это то, из-за чего я стала такой приманкой в капитанском аттракционе «десять-в-одном». Мне пришлось научиться читать. Научиться читать было необходимо, чтобы выжить. Без книг, без возможности уходить в заключённые в них миры, сидя на той сцене день за днём безо всякого отвлечения, я бы просто сошла с ума. Знаешь, как иногда маленьких детей бросают в воду и говорят: «или утонешь, или поплывёшь» — и они плывут? Со мной было так: или утонуть, или читать, — и я осталась на плаву. Вот и всё.
Она молча посмотрела на меня с минуту, а потом сказала:
— А ты и правда нечто особенное.
— Это очень мило с твоей стороны. Но я всего лишь такая, какая есть, и меня это устраивает.
— Нет, дорогая. Ты больше, чем сама о себе думаешь.
Мне это показалось странной фразой, но вслух я этого не сказала.
Когда мы закончили играть, мы сели ужинать. Лоретта заказала нам обеим в номер одно и то же: жареного цыплёнка, картофель фри и что-то вроде суфле из яиц и кукурузы. Каждая новая трапеза оказывалась лучше предыдущей, и аромат этого ужина был почти настолько божественным, что от него можно было лишиться чувств.
Она сказала:
— Людям карнавалы кажутся захватывающими, волшебными. Но даже там, где нет ничего настолько дешёвого и пошлого, как аттракцион
