совсем вымрет из-за автомобиля.
Я знала, кто наша гостья, потому что Лоретта говорила мне о ней и описала её заранее. Высокая, стройная женщина лет пятидесяти, с несколько удлинённым, но привлекательным лицом, она одновременно была и стремительной, и изящной; на ней были костюм цвета трилистника, белая блузка, шёлковый шарф, завязанный как галстук, и сдвинутая набок шляпка. Вид у неё был очень шикарный и по-светски искушённый. Она сразу подошла ко мне и обрамила моё лицо ладонями, словно смотрела на меня через кинокамеру.
— Божественное дитя, да ты вылитая Лиллиан Гиш, которая всегда была и всегда останется самой красивой актрисой в истории кино. И глаза у тебя такие же, как у неё, — глаза, которые видят больше, чем просто видят. А эти великолепные волосы! Тебе ни в коем случае нельзя стричь их коротко. Эти короткие стрижки прошлого десятилетия были мерзостью, и всё же мы по-прежнему видим их повсюду у этих флэпперш в бесформенных платьях-рубашках. Единственная вещь из той эпохи, которую я готова одобрить, — это шляпка-клош. Я обожаю шляпки-клош. Лиллиан Гиш, как перед Богом. Ты тоже прекрасно выглядишь, Лоретта.
Иногда мне говорили, что у меня красивое лицо, — обычно те самые люди, которые назвали бы меня чудовищем, если бы увидели меня ниже шеи. Но ещё никто и никогда не хвалил мою внешность так долго и с таким восторгом. Мисс Мерримен поставила сумочку на маленький столик и села в кресло рядом с ним. Обе женщины казались спокойными и готовыми обсуждать предстоящее дело, а вот я утратила душевное равновесие. Хотя я снова сидела на диване, мне казалось, будто я в движении, будто меня несёт на каком-то обломке, а подо мной то вздымаются, то опадают океанские волны. Я не могла понять, искренни ли комплименты мисс Мерримен или она знает всё о моих уродствах и из жалости решила польстить мне, пока можно, прежде чем настанет миг открыть ей правду. Теперь я краснею, признавая, до чего мне была приятна её похвала. Но всякий раз, когда мысль о похвале мисс Мерримен поднимала меня, мне напоминала о себе правда моей телесной природы — и восторг отступал. Настанет ли когда-нибудь день, когда я, как жалкая гусеница, превращусь в бабочку?
Марджори Холлингсуорт Мерримен была известным модельером и портнихой. Она работала на разные студии, создавая костюмы, подходящие персонажам и сюжетам, и получала за это упоминание в титрах. Для тех, кто мог позволить себе её услуги, она также шила одежду женщинам, которые никогда не появятся на серебряном экране, но хотят выглядеть как можно лучше и производить впечатление. Больше половины нарядов в гардеробе Лоретты были с ярлыком Мерримен. Я же должна была стать её особым проектом.
Хотя было очевидно, что этих двух женщин связывают не только деловые отношения, но и дружба, меня удивляло, что человек положения мисс Мерримен приехал в воскресенье туда, где бы Лоретта ни находилась, чтобы обсудить предстоящее дело и снять мерки. Позже я узнала, что особое отношение, которым пользовались Фэрчайлды, не всегда и даже не в первую очередь объяснялось их богатством или успехом в киноиндустрии. Они обрели многих друзей, которые искренне ими восхищались и относились к ним с теплотой, какую нельзя купить ни за деньги, ни за положение в обществе. Со временем я узнала и другое: в мире кино такая добродетель встречается нечасто, потому что там множество акул — прожорливых и без чувства юмора.
С четверть часа мы сидели в гостиной и вели пустяковую беседу. Я понимала, что это для того, чтобы я привыкла к мисс Мерримен и чувствовала себя спокойно, когда она начнёт снимать мерки. Вскоре после начала разговора она открыла сумочку, достала пачку Pall Mall и положила её на мягкий подлокотник кресла. Я ожидала, что она закурит, но этого не произошло.
Лоретта повесила на дверь бунгало табличку «Не беспокоить», но решила, что будет лучше, если мы удалимся ко мне в спальню, прежде чем я сниму халат. Мисс Мерримен взяла с собой маленький блокнот с пристёгнутой ручкой, жёлтую сантиметровую ленту и пачку Pall Mall. Сигареты она положила на прикроватный столик.
— Итак, дорогая Алида, с твоим прекрасным лицом и волосами никакой капюшон тебе не нужен. Возможно, у тебя будут случаи надеть шляпу, так что мы предусмотрим несколько вариантов. Разумеется, разные шляпки-клош, несколько беретов, может быть, вязаную балаклаву с подходящим шарфом.
Я не могла представить себя в какой бы то ни было шляпе. Я была уверена, что буду выглядеть в ней глупо, но ничего не сказала.
— Какого ты роста, дорогая, и сколько весишь?
— В хороший день, когда всё не так тяжело, мой рост — пять футов. Расти я перестала примерно пять лет назад, хотя продолжаю стараться. А вешу девяносто три фунта.
— Ты легко набираешь вес?
— Последние пять лет — что бы я ни ела — я не прибавила ни фунта и не потеряла ни одного. Будто застряла на одном месте.
— Дорогая моя, есть женщины, которые отдали бы целое состояние, чтобы так застрять. А теперь, если не возражаешь, мне нужно, чтобы ты разделись до белья, тогда я смогу точно зафиксировать твои пропорции. Каждая женщина, для которой я шью, должна это сделать, если одежда должна сидеть идеально. Я видела Лоретту в исподнем, пожалуй, не реже, чем Франклин. Стесняться тут нечего.
Мне показалось странным, что мисс Мерримен и Лоретта могли подумать, будто я постесняюсь раздеться, учитывая, что годами меня день за днём почти нагой выставляли напоказ. Лоретта сама видела меня на сцене в этом откровенном виде. И всё же, к моему удивлению, когда я стала расстёгивать ряд кнопок, державших мой халат спереди, я смутилась при мысли о том, как портниха отреагирует на мой облик. Лоретта, конечно, подготовила её к тому, что она увидит, но есть вещи, к которым никакой подготовки недостаточно. Пальцы у меня дрожали, пока я возилась с металлическими кнопками, и я вдруг поняла, что если раздеваешься в близком, интимном окружении, то риск унижения куда больший, чем почти нагой прохаживаться по сцене. Толпа — это всего лишь безликая штука, создание из множества лиц, и ни одно из них не говорит сердцу так, как говорит лицо человека, которого любишь, — а Лоретту я уже любила, — или того, кто может стать другом, как мисс Мерримен. Рукава у моего халата были широкими, а вот рукава длинного нижнего белья пришлось отрезать, потому
