На кухне, на газовой плите, в огромной суповой кастрюле что-то кипело, но Капитан не давал нам снять крышку. Лоретта открыла ящик, чтобы взять нож мясника и выгнать его из дома, но все ножи исчезли.
Я проснулась с судорожным вздохом и села в постели, дрожа так сильно, что казалось, будто землетрясение раскачивает само бунгало. Светонепроницаемые портьеры были задёрнуты, и лишь слабый свет обводил их края. Хотя комната была укутана тенями, я знала, что нахожусь одна. В бунгало стояла тишина. Франклин и Лоретта ещё не встали. Судя по часам на тумбочке, я проспала всего два часа. Сон есть сон. Он ничего не предвещает. Ничего. Я совсем выбилась из сил. Сон был просто сном, а не предзнаменованием. Я снова легла и вскоре уснула уже спокойно, и Капитан меня больше не тревожил.
Глава девятая
В половине двенадцатого утра, в воскресенье, Лоретта постучала ко мне в дверь, и к полудню мы с моими новыми опекунами уже завтракали за круглым столом в обеденном закутке рядом с гостиной. К тёплым сырным омлетам подали душистый бекон, хрустящие тосты со взбитым маслом и отдельные креманки с охлаждёнными дольками мандарина, посыпанными кокосовой стружкой. Когда Франклин разливал по чашкам густой чёрный кофе, над серебряным кофейником поднимался пар.
Какое же это было волшебство — что такой чудесный завтрак можно просто вызвать из гостиничной кухни, чтобы каждое блюдо оказалось именно той температуры, какой следует, было подано на красивом фарфоре и дополнено тонкой стеклянной вазочкой с одной-единственной красной розой. Всё это словно наколдовал волшебник. Никакой сэндвич с яичным салатом из автомата не мог с этим сравниться. Я бы не удивилась, если бы за всё это взяли два доллара — или даже вдвое больше — на нас троих.
Остаток дня был таким же чарующим, хотя я испытала тревогу, когда Франклин после полудня уехал, оставив нас с Лореттой вдвоём, чтобы подготовить всё к нашему приезду в Брэмли-Холл послезавтра. Их поместье находилось всего в пятнадцати минутах езды от отеля. Мне казалось, что я скрываю своё беспокойство, однако Лоретта сразу уловила моё настроение и спросила, в чём причина.
— Ну, — сказала я, присаживаясь на диван, — понимаю, это, наверное, звучит глупо, и, без сомнения, это и вправду глупо, но прошлой ночью мне приснился Капитан Фарнам.
Если бы она была склонна приписывать снам хоть какую-то предсказательную силу, я не стала раскрывать, что в кошмаре Капитан вторгся в Брэмли-Холл и что дети исчезли. Я не хотела её тревожить, потому что, конечно, было бы нелепо верить, будто этот кошмар был ещё и пророческим. Я открыла лишь одно:
— Мне приснилось, что он нас нашёл — как и говорил, что сможет, если захочет.
Лоретта села рядом и мягко притянула меня к себе.
— Он чудовище, а чудовища людям снятся сплошь и рядом. Всем. Его угроза найти нас через три дня — такая же фальшивая, как и он сам, милая. Эта грузная свинья вне себя от счастья, что ему привалил куш, о каком он и мечтать не смел, и теперь он ни за что не станет рисковать своей свободой. Он построит дом на том участке у моря, о котором ты говорила, будет сидеть у себя на патио, смотреть на океан, есть пироги и пить подпольный бурбон, пока сердце у него не забьётся жиром так плотно, как бывает набита банка свиного жира Swift’s Silverleaf. Он трусливый приспособленец, а не человек дерзкого действия. Скорее уж Валентино, упокой Господь его душу, восстанет из могилы, чтобы переснять «Сына шейха» как звуковой фильм, чем этот тип вломится в нашу жизнь.
Прислонившись к ней, я сказала:
— Ты умеешь почти во всём заставить меня почувствовать себя лучше.
— Я не морочу тебе голову пустой болтовнёй, дорогая.
— Да, я знаю. Дело не только в том, что ты говоришь. Дело в том, как ты это говоришь. Ты такая уверенная, острая на язык и смешная.
— Смешная, значит?
— В хорошем смысле.
— Ну, в киношном мире без чувства юмора нельзя, иначе выбросишься из высокого окна.
— Неужели там всё настолько безумно напряжённо?
— Напряжение бодрит. Но ты всё время плаваешь среди акул, а у акул чувства юмора нет. Особенно они не любят, когда над ними смеются, хотя их ненасытность и важничанье чертовски смешны. Мы с Фрэнком часто смеёмся за закрытыми дверями.
— Кажется, я понимаю.
— Ещё бы. Ты очень умная девочка. Но мы ведь договорились, что ты не будешь называть меня «мэм». Ещё раз так скажешь — последует суровое наказание.
— Да? И ты отправишь меня работать на фабрику ваксы?
— Всякое может быть. В лучшем случае заставлю тебя драить полы, пока колени не покроются волдырями, а пальцы не начнут кровоточить.
Я рассмеялась, отстранилась и посмотрела ей в глаза.
— Это тоже очень по-диккенсовски. Если ты и правда можешь довести меня до такого ужасного состояния, значит, полов у тебя много.
— Акры, — сказала она.
Тогда я почувствовала нечто новое — не уважение, не восхищение и не благодарность, хотя и всё это тоже в нём было. Мне не хотелось давать этому имя, потому что я боялась: будущие события не оправдают такого чувства. Вдруг я просто принимаю желаемое за действительное. То, что я почувствовала, могло причинить великую боль, если не встретит ответа, и потому разумнее всего было ждать и надеяться. Конечно, это слово было любовь. Впервые за все мои семнадцать лет у меня появился человек, которого я могла любить, и я осмеливалась думать, что она и Франклин любят меня — пусть хоть немного, — или со временем смогут полюбить.
Сердце у меня было так переполнено, что я, наверное, разрыдалась бы самым жалким образом, если бы в этот миг кто-то быстро не постучал во входную дверь бунгало. Мы с Лореттой ещё только поднялись с дивана, когда Марджори Холлингсуорт Мерримен распахнула дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.
— Bon après-midi, ma amie! Лакей умчался ставить мою новую Pierce-Arrow с таким пылом, что, не сомневаюсь, теперь это уже никчёмные обломки, а сам он мёртв за рулём.
Снимая бледно-серые перчатки, она вышла из прихожей и пересекла комнату.
— Ничто не возбуждает молодых людей этого погружённого во тьму поколения сильнее, чем восемь цилиндров. Женщины занимают в их списке самых необходимых вещей далёкое второе место, боюсь. Клянусь, человечество
