бы ясно, что именно слово
фрик, произнесённое Бучем, и запустило реакцию Спенсера, из-за которой он столь неудачно задержался с добычей инвалидного кресла. Избежав фрейдистской болтовни, мы узнали за один абзац то, на что в противном случае ушло бы двадцать четыре страницы, и и автору, и читателю остаётся только быть за это благодарными.
— Это не идиотская шляпа, — отрезал Спенсер. — Это, может, самая крутая шляпа на свете. Покруче любого чёртова стетсона.
Возможно, интенсивность Спенсера заставила Буча осознать, что его собственный тон был грубоват и что именно отвращение к больничному ужину побудило его сорваться самым неподобающим образом. Он сказал:
— Эй, приятель, это же просто шляпа.
Встревоженный словом фрик и всем, что стояло за этим словом для него самого, Спенсер почувствовал необходимость высказаться как можно резче:
— Это шляпа, которую Уолтер Уайт начал носить где-то в середине «Во все тяжкие», когда понял, что он крутой парень и лучше его не трогать.
— Я этот сериал не смотрел, — признался Буч. — Но, как я уже сказал, это просто шляпа.
— Это не «просто шляпа». Это шляпа со смыслом. Именно такую носил Джин Хэкмен, когда играл Попая Дойла во «Французском связном».
Примерно одного возраста, Спенсер и Буч, вероятно, имели и примерно одинаковый уровень тестостерона, а это всегда объясняет больше, чем любой фрейдизм. Когда Спенсер отказался признать, что на нём всего лишь шляпа, Буч, по-видимому, решил, что уже и так отступил от своей первоначальной критики настолько далеко, насколько мог, не уронив собственного достоинства.
— Слушай, приятель, дело ведь не в тебе, понял? И не в том, кто там носил такую шляпу в кино. Даже если бы её носил Сам Иисус, она всё равно была бы дурацкой шляпой.
Спенсер шагнул глубже в палату 315.
* * *
Если бы Эрни Хернишен был мёртв — а он мёртв не был, — всё равно было бы унизительно вывозить его из мемориальной окружной больницы в распашной больничной рубашке с открытой спиной. Хуже того: когда с него сняли уличную одежду, кто-то стащил даже трусы. Опустив боковое ограждение кровати, Ребекка и Бобби сообща перекатили Эрни на край, собираясь усадить его, и тут-то обнаружили, что у него наружу торчит голая задница.
При виде голого зада Ребекка не оскорбилась; видывала и не такое. Но мысль о том, что с милым, застенчивым Эрни обошлись так бесцеремонно, её расстроила.
— Зачем им вообще понадобилось снимать с него трусы, чтобы понять, почему он впал в кому?
— Может, заподозрили наркотики и искали следы уколов, — сказал Бобби.
— Кто колет наркотики себе в задницу? Есть масса других мест, куда легче дотянуться.
— А может, они подозревали, что тут не обошлось без злого умысла.
— Что, по округе бродит психопат, колющий людей в задницы?
— Я просто пытаюсь объяснить исчезновение трусов. Может, кто-то забрал их на память.
— Кому понадобилось бы брать его бельё на память, на память о чём?
— Какому-нибудь поклоннику песен, которые он написал. Знаешь, Ребекка, не у тебя одной случались странные истории с чокнутыми фанатами.
— Трудно поверить, что ты, автор «Фонаря слепца», не можешь придумать объяснение получше, чем сувенирные трусы.
— Учти, я очнулся в Балтиморе и летел обычным рейсом. Денёк выдался длинный. Давай уже закончим с этим. Его ведь забальзамируют независимо от того, есть на нём трусы или нет.
— Посмотри в шкафу. Может, трусы лежат там вместе с остальной одеждой, в которой его привезли.
Ребекка очень надеялась, что так оно и есть. Они и без того уже тонули в море загадок. Переживания, которые какая-то неизвестная сила смыла из их памяти. Общее ощущение, что когда-то в прошлом они имели дело с множеством людей, пребывавших в коме. Обоюдная уверенность, что Эрни, при всей своей видимой смерти, всё же не перешёл на дальний берег Смерти, а жив. Пропавшие трусы — мелочь, но сейчас Ребекке казалось, что ещё одна загадка будет уже явным перебором.
Шкаф был маленький, потому что в больницу не приезжают с двумя чемоданами прогулочной одежды. Бобби открыл дверцу и почти сразу сказал:
— Всё здесь.
— И трусы тоже?
— Да.
— Хорошо. Отлично. Слава богу. Вот и прекрасно. Надень их на него, а потом я помогу закончить одевать.
— Мы торопимся, между прочим, похоронщик уже едет. Сейчас не время для ложной стыдливости. Мы тут все амиго.
— Технически я амига. И я не хочу видеть эрнино хозяйство. Он мне как брат. Никому не хочется видеть хозяйство собственного брата. А вдруг мне когда-нибудь придётся играть монахиню? Как я убедительно сыграю монахиню, если видела хозяйство своего брата?
* * *
Не все художники — люди приветливые и безобидные; достаточно вспомнить великого живописца Караваджо, который в девятнадцать лет ранил полицейского и бежал из Милана в Рим. Там его арестовывали дюжину раз, зачастую за драки, а в 1606 году он убил человека по имени Томассони из-за спора во время теннисной игры.
Спенсер Трудав был не Караваджо. Он знал, что его искусство не столь велико, как искусство Караваджо, — он вообще не знал, что именно пишет и почему, — и, насколько ему помнилось, никого в жизни не убивал. В теннис он даже не играл. Если невежливые люди порой и раздражали его сильнее, чем следовало бы, он всё же никогда на них не нападал, хотя иногда и вступал в перепалку. Поэтому он шагнул глубже в палату 315, чтобы высказать всё, что думает, громадному волосатому типу, сидевшему в кровати, пока над его головой, похожей на миномётный снаряд, покачивались на сквозняке фольгированные гелиевые шарики.
— Так вот, эта шляпа, — сказал Спенсер, — именно такую носил Сильвестр Сталлоне в «Рокки». Ничего дурацкого в этой шляпе нет. А ваша ссылка на Иисуса ещё и невежественна, хотя бы потому, что шляпу-поркпай изобрели через тысячу семьсот лет после того, как Иисуса распяли.
Пусть мы и не одобряем чрезмерный, а возможно, и не совсем уместный гнев Спенсера, всё же мы можем понять его реакцию на критику Буча и на слово фрик. Уже написано свыше четырнадцати тысяч подростковых романов и снято не меньше эпизодов телесериалов о зле школьной травли, и потому мы отлично знаем: её последствия тянутся за жертвами всю жизнь. Мы обязаны уважать длительную муку Спенсера.
Читал ли Буч хоть одну из этих книг или видел ли хоть один
