Ты тоже их слышишь, не правда ли? Марк чувствует, как кивает, — вспоминает паука, плетущего паутину в его больничной палате.
Они прямо за дверью.
Затылок обдаёт дрожью, и острая боль вонзается в висок, а потом стекает вниз в челюсть.
Не впускайте их.
Страх стал его богом. Он смотрит в пол — в поклонении.
Со смиренным вздохом кот снова принимается умываться.
— Расскажите мне о своих снах, — говорит Уилма.
— Есть один старый фермерский дом. — Марк сглатывает, понимая, что говорит об этом впервые. Неужели он здесь именно для этого, как она и предположила? Руки затекли. — Он зовёт меня, тянет к себе по какой-то причине. У меня с ним странная связь — почти духовная. Поначалу дом кажется заброшенным. Но это не так. Там живёт кто-то... что-то.
Уилма кладёт подбородок на ладонь. — Здесь довольно много сельскохозяйственных угодий, — говорит она. — Много старых фермерских домов — одни ещё работают, другие заброшены давным-давно. Вы узнали бы эту местность, если бы снова увидели её?
Он наконец отводит взгляд от пола. — Это просто сон.
— Вы уверены?
Он проводит покалывающей рукой по голове. Кожа головы начинает потеть.
— Вы боитесь этого места? — настаивает она.
— Это как-то связано со всем остальным. С теми вещами, которые у меня в голове с той ночи, когда Брук и я... с той ночи.
— Что за вещи, дорогой?
— Голоса. Ощущения. Послания от...
— От кого? От чего?
— Не знаю.
Она помолчала. — Вы сказали, что с вами и вашей женой случилось кое-что ужасное.
Он кивает.
— И это вызвало в вас эти изменения?
— Да.
— Кое-что о насилии я знаю. Крис умер в одиночестве на городской улице. Мой брат умер у меня на руках в холодном и тёмном месте, в ужасном маленьком пространстве нашего собственного личного ада. Насилие меняет нас. Оно убивает в нас вещи — драгоценные вещи. Но иногда оно пробуждает их тоже. Может быть, оно что-то пробудило в вас.
— Что, например? Безумие?
— Ницше однажды сказал: «Всегда есть немного безумия в любви. Но всегда есть также немного разума в безумии».
— Это не имеет ничего общего с любовью.
— Это имеет ко всему общего с любовью. Любовь связывает и освобождает нас, проклинает и спасает разом. И когда случаются такие ужасные вещи, у нас остаётся только любовь — даже если это просто концепция любви, надежда на любовь, воспоминание о любви. Я вижу, как вы взволнованы, Марк, как вы мучаетесь тем, что произошло, и хотя подробностей я не знаю, я понимаю — поверьте мне. Те вещи у вас в голове — может, не стоит бороться с ними так упорно. Может, стоит позволить им говорить с вами и послушать, что они хотят сказать.
— А что, если они лгут?
Она тепло улыбается. — А что, если нет?
На фоне безупречного фона льда и снега в голове Марка проносятся видения кроваво-красных роз с острыми шипами вместо колючек. — Я думаю, это что-то злое, — говорит он ей.
— Вполне возможно. — Уилма царапает щёку ногтем, выкрашенным в красный цвет роз. — Но зло, в лучшем случае, — трудное определение, более применимое к сфере религии, нежели психологии.
Марк смотрит на неё, наполовину ожидая увидеть вместо неё доктора Берри.
— Те мужчины, что напали на Криса, были злыми? — спрашивает она. — А те, кто причинил вред вам? А мой отец? Может быть. Всё это холодно и одиноко, но это зло — или просто первобытная часть человеческой природы, которую мы коллективно никогда не надеемся превзойти?
— Это вопрос выживания.
— Согласна. Но помните: выживание — беспощадно жестокое предприятие.
— Неспровоцированная агрессия — не выживание. Защита от неё — выживание.
— Но можно привести аргумент, что зло тоже просто пытается выжить. — Она берёт ещё одно печенье с подноса, почти кусает его, но потом передумывает. — Смысл в том, что всё, что пытается общаться с вами, может быть злым или божественным. Но в конечном счёте, если это ваша судьба, необходимый и неизбежный путь, предначертанный роком, — разве это важно?
Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.
Мистер Тиббс быстро косится в сторону Марка, сворачивается калачиком и начинает мурлыкать.
— Интересно, что та книга, которую я читаю, перекликается с нашим разговором. — Уилма подхватывает книгу в мягкой обложке с журнального столика и спрашивает: — Вы читали Камю?
— Не очень много. В старшей
