ГРЁЗЫ ТРЯПИЧНИКА
Грег Гифьюн
Тому Пиччирилли
«Как хотел бы я, чтоб ты умел плавать,
Как дельфины,
Как умеют дельфины плавать,
Хотя ничто Не удержит нас вместе —
Мы можем победить их
Навсегда и навсегда,
О, мы можем быть Героями Хотя бы на один день.»
— Дэвид Боуи, «Heroes»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В час заката длинные тени легли на землю передо мной — точно тайные тропы, проложенные деревьями, беспокойными духами и громадными тучами, угрюмо плывущими в вышине. Они манили меня вперёд, и я вышел к семейному участку. Место отмечал гранитный надгробный камень с высеченным именем РИЧЧИ. Из четырёх отдельных мест было занято лишь одно — моим отцом, умершим от рака много лет назад, когда я был ещё совсем малышом. Место справа от него предназначалось матери, которая была ещё жива, хотя и не здорова, — в доме долгосрочного ухода во Флориде. Два места по другую сторону камня были отведены для моей жены Джилл и для меня. По крайней мере, таков был замысел, когда мать их купила. Тогда мы с Джилл ещё были вместе, и мать ещё знала, кто она и где находится. За прошедшие годы столько всего изменилось, что в иные дни казалось, будто это была совсем другая жизнь.
Я некоторое время смотрел на камень, представляя себе отца так, как только и мог его знать, — по старым фотографиям и чужим рассказам. Потом перевёл взгляд на соседний участок, где были похоронены дедушка и бабушка.
Мягкий ветер прошелестел в деревьях на дальнем краю кладбища, зашевелил ветви и взволновал мёртвые листья, слежавшиеся в густые валы на земле. Совсем как дед, — подумал я, — даёт знать, что здесь. Это была приятная мысль, но вместе с тем тревожная. Когда речь заходила о деде, у меня редко бывала одна без другой — хотя это было не его вина, просто так сложилось, как складывалось всегда.
Когда я был маленьким, дедушка рассказывал мне историю про Тряпичника. Немыслимо старый, скрюченный различными хворями, согнутый и переломанный артритом, Тряпичник ездил на дряхлой телеге, запряжённой лошадью, по улицам итальянского иммигрантского квартала, где вырос дед, и жутковато кричал «Тряпьё!» хриплым монотонным голосом — кнут в одной руке и ржавый колокольчик, ещё более старый, чем он сам, — в другой. Сначала дед слышал размеренный цокот подков по мостовой, а потом, очень медленно, телега сворачивала за угол в начале квартала — ветхая, трясущаяся, издающая всевозможные ужасные скрипы. Следом раздавалось эхо колокольчика. Как похоронный звон, оно возвещало о приходе Тряпичника, и его призрачный голос звал людей из домов — нести тряпки, газеты и всякий хлам на продажу. Старик был грязен и сам одет в лохмотья, и дед клялся, что у Тряпичника были глаза, которые не казались человеческими, — скорее глаза дикого кота, нежели человека, — горящие глаза, смотревшие сквозь него насквозь. «Никто ни до, ни после не смотрел на меня так», — говорил он.
Тогда дедушка был ещё совсем мальчиком, и стоило ему услышать приближение лошади, как его охватывала дрожь; когда же начиналась песня Тряпичника, он пускался бежать вдоль квартала и прятался в доме, пока старая телега медленно не скрывалась за углом в конце улицы, и звуки ржавого колокольчика и крики Тряпичника не растворялись позади в туманной дымке сумерек.
К тому времени, когда я родился — в начале шестидесятых, — Тряпичник и ему подобные в городах и посёлках по всей стране давно исчезли, отошли в историю и предания. Но дедушкины рассказы о нём были столь живыми (и нередко пугающими), что я никогда их не забывал. Помню, как мать и бабушка бранили деда за разговоры про Тряпичника, потому что для впечатлительного ребёнка вроде меня эти истории частенько оборачивались ночными кошмарами и громкими истериками после наступления темноты.
И он начал рассказывать мне про Тряпичника только тогда, когда мы оставались вдвоём или когда был пьян — а это, к прискорбию, случалось почти всегда. Дед нередко пропадал на несколько недель без всякого объяснения, а возвращался с таким видом, будто провёл это время в беспросыпном загуле — что, скорее всего, так и было. Но в те моменты, когда он бывал дома и сравнительно в ясном уме, он рассказывал мне, что Тряпичник последовал за ним из детства во взрослую жизнь, что он видел его в снах и кошмарах и даже сейчас — наяву, средь бела дня, — видит, как тот наблюдает за ним из-за угла, с другой стороны улицы или прямо стоит у него во дворе и медленно звонит в свой колокольчик, поглядывая на дом.
— Чего он хочет, дедушка? — спросил я.
— Он голоден, — ответил старик, глядя куда-то вдаль; годы муки и страха были выбиты на его и без того иссечённом морщинами лице. — Ему нужно есть, и он не остановится, пока не насытится.
— Что ест Тряпичник?
— Души, — ответил он, проводя дрожащей рукой по лбу.
Когда я спросил об этом мать, она терпеливо и с любовью объяснила, что дедушка болен и мне нужно это понимать,
