Когда наш брак начал давать трещину, нам обоим было по сорок шесть, мы прожили вместе двадцать два года и дошли до той точки, где я думал, что мы уже в безопасности. Мы с Джилл разъехались два месяца назад, и хотя я думал о том, чтобы уехать из города и начать всё с нуля где-нибудь ещё, такой шаг казался слишком окончательным и преждевременным. Поэтому я забрал нашего кота Луи, съехал и снял небольшой коттедж в городе — всё ещё надеясь, что мы с Джилл в конечном счёте сможем наладить отношения.
Выдалась особенно тяжёлая пара деньков. Работа выжимала из меня всё сильнее обычного, а потом в местных теленовостях появились репортажи о двух чудовищных и до сих пор нераскрытых убийствах, произошедших примерно в часе езды — в небольшом приходящем в упадок курортном местечке на побережье Нью-Гэмпшира. Даже в полусне и хмельном тумане, развалившись в кресле с Луи, я воспринял подробности как удар монтировкой по голове. Две жертвы, обе зарезанные острыми предметами, происхождение которых ещё не установлено. Никаких улик, никаких подозреваемых — полная загадка в районе, где в последние годы хватало проблем с преступностью, но убийств почти не было, а таких не было никогда. Я выскочил из кресла, кинулся к ноутбуку и проверил маршруты поездов. Те же старые пути уходили прямо в Нью-Гэмпшир и дальше. Я не хотел этого знать, не хотел, чтобы это оказалось правдой, но сразу понял, что происходит. Все воспоминания и кошмары хлынули обратно.
Тогда я понял, что поеду туда, и что Калеб тоже. Я не видел его почти пять лет, но он периодически звонил мне — обычно пьяный или под кайфом среди ночи. Это были короткие, по большей части горькие разговоры, которые редко заканчивались хорошо, но это было всё, что у нас было. Он переехал в Нью-Йорк уже давно, и за прошедшие годы мы научились говорить о вещах, по-настоящему их не обсуждая, — быть одновременно друзьями и врагами, любить и ненавидеть друг друга — и всё это сразу, в одном.
Следующие пару часов я ходил взад-вперёд, пытаясь собраться с мыслями. Луи хотел на улицу, и хотя после темноты он не имел права выходить из дома, пока ещё только смеркалось, а перспектива чистить его лоток была не слишком привлекательна, так что я выпустил его.
Я ещё выпил, попытался успокоить нервы.
Немного погодя, заметив Луи у стеклянных дверей в ожидании, когда его впустят, я увидел, что он принёс мне подарок. Там, на пороге, лежал мёртвый крольчонок.
— Чёрт возьми, Лу! — Я подтолкнул его в дом ногой. — Что с тобой не так?
Он прошествовал внутрь, глядя на меня снизу вверх с видом умственно неполноценного субъекта, которому приходится проявлять терпение. Я понимал, что он просто ведёт себя как кот, но меня всегда поражало, как такое дивно любящее и нежное существо может быть при этом таким безжалостным и жестоким. Как я его ни любил, мне хотелось придушить маленького мерзавца за то, что он натворил.
Я взял лопату, фонарь и небольшой пластиковый пакет из магазина. К тому времени совсем стемнело, так что, зажав фонарь под мышкой, с лопатой в одной руке и пакетом в другой, я уложил тушку крольчонка в пакет, отошёл как можно дальше на участке и выкопал яму.
Завязав пакет и опустив его в могилу, я постоял немного, думая. Этот малыш появился на свет и дожил до сегодняшнего вечера для чего именно? Чтобы мой кот прикончил его ради забавы?
Мне хотелось верить, что в этом есть смысл, что он обязан быть. Мне хотелось — нужно было, — чтобы это что-то значило. Но смысла не было. Только что крольчонок был живым, дышащим существом. Теперь он был мёртв. И это было всё, чем он был, — мёртвая вещь под землёй. Никто не слушал. Никому не было дела. Никто его не спас.
Закрыв глаза, я почти слышал, как Калеб бормочет: — Совсем как мы.
На следующее утро я позвонил на работу, сказавшись больным, собрал сумку и наметил отъезд в Нью-Гэмпшир на вечер.
* * * *
Я оставил кладбище за спиной, пересёк город и остановился у магазинчика на углу, чтобы выпить кофе. Кассирша — усталая блондинка чуть за тридцать с угревыми следами и довольно заразительной улыбкой — спросила, как у меня дела. Я соврал и заверил её, что всё прекрасно. Пока она давала сдачу и говорила что-то о погоде, я подумал, что она была ещё совсем младенцем, когда произошли убийства в городе, и что сейчас у неё, наверное, есть дети старше её тогдашнего возраста.
Как социальный работник, я видел горе и душевную боль каждый день на работе и со временем пришёл к убеждению, что жизнь в основе своей произвольна, бессмысленно-раздражающа и жестока. Если за всем этим и впрямь стоит нечто сверхъестественное, то едва ли его можно назвать благожелательным. Садистский мясник подошёл бы точнее. Мне отчаянно хотелось разглядеть любовь за этим хаосом и в самой его глубине — какую-то искупительную благодать или крупицу духовного смысла, — но её там не было.
В пяти минутах от магазинчика я свернул на парковку страхового агентства, где работала Джилл. Не желая заходить без предупреждения, я откинул крышку телефона и позвонил на её рабочий номер. — Я снаружи, — сказал я, когда она ответила. — Мне нужно поговорить с тобой.
— Деррик…
— Это займёт минуту.
Она повесила трубку, не ответив, и я решил, что это означает — сейчас выйдет. В наши дни я уже не
