когда он говорит такие вещи. Я был ещё ребёнком и не понимал, что такое старческое слабоумие или алкоголизм; но в последующие годы, когда обе болезни продолжали опустошать разум деда, испуг и раскаяние на его лице сменились пустым взглядом, и что бы он ни говорил, всё отметалось как бред выжившего из ума старика.
До самого смертного часа дедушка клялся, что Тряпичник — это больше, чем страшный старик из его детства, что это нечто не вполне человеческое, преследовавшее его почти всю жизнь. «В этой жизни скрытого больше, чем явного», — сказал он мне однажды.
И он был прав.
С годами я то и дело думал о Тряпичнике и снова и снова прокручивал в памяти дедушкины рассказы о нём. Со временем они стали для меня больше чем пугающие истории из далёкого прошлого старика — они стали и моими воспоминаниями тоже. Хотя он так и оставался для меня загадкой, чем старше я становился, тем больше думал о нём как о человеке, а не как о чудовище, и начинал задаваться вопросом — кем он был на самом деле. Он ведь тоже был когда-то мальчишкой — с жизнью до того, как взобрался на ту гнилую телегу и начал бродить по кварталам, скупая тряпьё и пугая детей; у него были мечты и фантазии, страхи и радости, он испытывал изумление и любовь — как и все мы. Разве нет? Что же с ним случилось потом? Что привело его к той телеге, к грязи, к мусору, к этой роли в жизни? Хоть труд и был честным, эти реалии наверняка никогда не были его мечтами.
О чём же тогда он мечтал? Каковы были грёзы Тряпичника?
Когда я был подростком — всего через несколько месяцев после смерти деда, — в мой в остальном тихий городок пришло убийство, и мне показалось, что ответ у меня есть.
Притулившийся на южном побережье Массачусетса, мой маленький родной городок стал местом двух жестоких убийств. Первой жертвой стал знакомый мне человек средних лет — мистер Паттерсон. Он держал лавку со скобяным товаром и кормами на краю Мейн-стрит. Через несколько дней после того, как его тело обнаружили в магазине, была убита молодая женщина. Лаборантка учителя, переехавшая в город несколькими месяцами ранее и начавшая работать в местной средней школе, она была убита в своей постели в небольшой квартире в центре. В обоих случаях жертвы были чудовищно порублены, зарезаны и изрублены тем, что эксперты-криминалисты считали большим тесаком; тела выпотрошены и осквернены с такой яростью, что пресса окрестила убийства «убийствами в припадке ярости».
Преступления так и остались нераскрытыми, убийца не был пойман, но почти день в день год спустя всё повторилось снова. На этот раз жертвами стали мужчина средних лет, живший одиноко, и домохозяйка — она была убита всего через несколько минут после того, как проводила детей в школу на остановке автобуса через дорогу от дома.
И снова убийца растворился бесследно.
Лишь когда ФБР сложило воедино все части головоломки и обнаружило, что похожие убийства происходят вдоль определённого маршрута по всему Восточному побережью — вплоть до Флориды, — агенты выдвинули теорию: убийца, возможно, пользуется поездами, запрыгивает на них и переезжает из штата в штат, соскакивает на несколько часов, убивает и снова уходит на тех же поездах, что привезли его. Исчезая до того, как кто-либо успевал понять, что произошло, убийца за три года забрал тринадцать жизней в шести штатах.
Его видели лишь дважды, и оба описания сходились: бездомный, одетый в лохмотья. Разумеется, я прозвал его Тряпичником. Хотя он не вполне совпадал с образом из рассказов деда, безумный бродяга, рыскающий по железным дорогам и убивающий ни о чём не подозревающих обывателей, казался достаточно близким.
Тряпичник — или кем бы он ни был — так и не был пойман. Убийства прекратились сразу после того, как был установлен его способ передвижения, — почти как будто кто-то его предупредил. А может быть, в этом Тряпичнике было куда больше, чем кто-либо понимал, — совсем как дед всегда и утверждал.
В те дни мой лучший друг Калеб и я были одержимы этими убийствами. Я поделился с ним дедушкиными историями, и он был так же заворожён ими в подростковом возрасте, как я был ими — в семь-восемь лет. Нам обоим не составило никакого труда связать одно с другим и поиграть с возможностью того, что дед был прав с самого начала; пока весь остальной город захлёстывала волна паники, мы с Калебом стали одержимы поисками правды за убийствами. Нам тоже было страшно, конечно, но вместо того, чтобы запереться в четырёх стенах, как делали многие, мы часто слонялись вдоль железнодорожных путей, пересекавших город и окрестные леса, выискивая улики, надеясь разгадать тайну бродяги-убийцы или хотя бы мельком увидеть его на рельсах — с окровавленным тесаком в руке и теми жуткими глазами, уставившимися на нас с самого края преисподней.
Бойся своих желаний.
Мы были просто двумя скучающими подростками, полагаю, и всякий раз, когда я вспоминал те дни, я заставлял себя видеть их в лучшем случае как безобидные — гобелен из фантазий, грёз и суровой реальности, сплетённых в пугающий клубок, который продолжал преследовать меня, но уже не казался вполне уместным.
До тех пор, пока тридцать лет спустя я не понял, что убийства начались снова.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Все эти годы я по-прежнему жил в том же маленьком городке, где вырос. Я никогда не ощущал к нему особой личной привязанности, но женился на местной девушке, которая её ощущала, — вот где мы и устроили свою совместную жизнь.
