описанию. Руки болтались, раскачиваясь с неестественной амплитудой. Локти разведены в стороны, ладони мотались, как тряпичные, и вся фигура целиком выглядела ломаной, расшатанной, составленной из неправильно подогнанных деталей.
Звук его шагов, дробный, частый, гулко отдавался в жерле тоннеля и таял где-то в глубине.
«Что, нахрен, происходит?»
Я стоял на платформе и смотрел. Рот открыт, фонарь в опущенной руке, луч упирается в пол. Ноги, ватные, плохо слушались. Голос не шёл. Несколько секунд я просто стоял и смотрел, как эта нелепая, жуткая фигура убегает прочь, мелькая локтями и коленями, и скрывается в темноте тоннеля.
И ещё деталь, которую я заметил в последний момент, прежде чем тьма поглотила силуэт. Фигура уменьшалась неправильно. Когда человек убегает вдаль, он становится меньше пропорционально, равномерно. А эта фигура словно складывалась, сминалась, как бумажный лист, который кто-то комкает. Контуры теряли очертания, плечи втягивались в корпус, голова опускалась, и в последнем проблеске фонарного света мне показалось, что по тоннелю движется уже не человекоподобная фигура, а нечто бесформенное, тёмное, прижимающееся к стене, как огромная, текучая клякса.
Потом фигура окончательно исчезла. Стук шагов затих. Тишина вернулась, и она ощущалась теперь иначе, звонкая, хрупкая, как стекло, по которому пошла трещина.
— Митрич! — заорал я.
Голос сорвался, и крик вышел тонким, мальчишеским, испуганным.
— Митрич! Что с тобой? Стой!
Эхо подхватило его имя, исковеркало, раскидало по тоннелю обрывками: «… рич… ой… ич…» И умолкло.
Я тяжело дышал, ладони вспотели, и фонарь в руке ходил ходуном. Подумал: инсульт. Бывает. Человек начинает вести себя неадекватно, теряет контроль. Нужно вызвать помощь, нужно…
— Вася?
Неожиданный голос раздался за спиной. Я развернулся так резко, что чуть не упал, запутавшись в собственных ногах. Фонарь рванул лучом по колоннам, по стенам, по потолку.
Митрич стоял в дальнем конце платформы, у служебной двери. Дверь за его спиной ещё покачивалась на петлях. Он смотрел на меня с выражением искреннего недоумения. Брови подняты, рот приоткрыт.
— Ты чего орёшь? — спросил он. — Весь метрополитен перебудишь.
Настоящий Митрич. Сутулый, с опущенным левым плечом, с привычным прищуром. Живой, нормальный, человеческий. Он подошёл ко мне, и его шаги звучали правильно, знакомо, и тело двигалось правильно, с лёгкой хромотой на левую ногу, которая появлялась у него после долгого сидения.
— Митрич, — выдохнул я дрогнувшим голосом. — Ты… ты в туалете? Всё время?
— А где мне ещё быть? — нахмурился он. — Живот что-то прихватило, задержался чуток. А что случилось? Ты белый как смерть.
Я схватил его за руку. Он вздрогнул от неожиданности, рука у него тёплая, живая, с выступающими венами на тыльной стороне, и я держал её, как утопающий держит канат.
— Тут… Только что… Ты стоял здесь. То есть, не ты. Кто-то. Выглядел как ты. Говорил твоим голосом. А потом спрыгнул на путь и побежал в тоннель. Быстро. Очень быстро.
Слова выходили рвано, бессвязно. Я захлёбывался собственной речью, перескакивал с одного на другое, и голос мой звучал незнакомо, высоко, на грани истерики. Я сам себя слышал будто со стороны и не узнавал. Сердце колотилось так, что отдавалось болью, и мне приходилось глотать после каждой фразы, чтобы не задохнуться.
Митрич смотрел на меня. Недоумение на его лице сменилось чем-то другим. Не страхом, нет. Скорее настороженностью, какая бывает у человека, который услышал нечто, во что не верит, но отмахнуться не может.
— Вася, ты в порядке? Может, тебе присесть?
— Я в порядке! Я не рехнулся, Митрич, клянусь! Он стоял вот тут.
Я показал на край платформы.
— Прямо тут. Я с ним разговаривал. Думал, это ты вернулся из сортира. А он отвечал невпопад, повторял мои слова. А потом заорал, что нужно бежать, и спрыгнул вниз, и побежал туда.
Я ткнул фонарём в сторону тоннеля.
Митрич проследил за лучом. Тоннель зиял тёмным зевом, и оттуда тянуло сыростью и чем-то ещё, чем-то, что я не мог определить, но что заставляло меня дрожать от страха.
— Как, ты говоришь, он бежал? — переспросил Митрич.
Голос его стал чуть тише, осторожнее.
— Странно. Неправильно. Голову назад запрокинул, ноги задирал, руками махал. Как… как будто он не умеет бегать. Как будто подражает.
Последнее слово я произнёс и осёкся, потому что, сказав его вслух, почувствовал, как оно легло точно в паз. Подражает. Не бежит, а подражает бегу. Не говорит, а подражает речи. Не выглядит как Митрич, а подражает его внешности.
Митрич молчал. Челюсть у него двигалась, как будто он жевал что-то невидимое. Верный признак того, что он думает. Потом он медленно, не торопясь, достал из нагрудного кармана пачку сигарет и закурил. Руки его не дрожали, но зажигалку он зажёг со второго раза.
— Тут никого нет, — проговорил он, выпуская дым. — Станция закрыта, тоннели отключены. Ни рабочих, ни обходчиков, кроме нас, на этом участке нет.
— Я знаю.
— Если кто-то влез, камеры покажут.
— Камеры ночью в дежурном режиме, половина вообще муляжи, ты сам говорил.
Он затянулся. Сигарета тлела в полутьме оранжевой точкой.
И тут из тоннеля пришёл крик. Нет, даже не крик. Крик подразумевает человеческое горло, человеческие связки. А то, что вырвалось из черноты перегона и прокатилось по станции, не принадлежало ни одному горлу, которое я мог себе вообразить. Звук начался низко, почти на грани слышимости, и поднимался, раздирая воздух, набирая высоту и громкость, и в нём смешались десятки голосов, мужских, женских, нечеловеческих, сплавленных в один протяжный, многослойный вой. Он нёсся по тоннелю, отражаясь от тюбингов, усиливаясь, раскачиваясь, и выплеснулся на станцию, как волна выплёскивается на берег.
Эхо подхватило его и носило по залу секунд десять, ослабевая, распадаясь, и наконец затихло, оставив звенящую, оглушительную тишину.
Митрич уронил сигарету. Она покатилась по мраморному полу, рассыпая искры.
— Твою мать!
Мы стояли молча. Секунду, две, пять. Я слышал, как стучит у меня в груди, частыми, тесными ударами, и кровь шумит в ушах, и дыхание стало поверхностным, рваным.
— Это… — начал я.
— Слышал, — оборвал Митрич.
Голос у него сел, как будто тот крик высушил его изнутри.
— Слышал, Вася.
