было откупиться – могла русалка даже наградить в ответ: сверхъестественной способностью или предметом. Расскажи-ка своим городским – у виска покрутят. А у нас до сих пор мешочек носят и про русалок с лешими говорят. Да и булавки у меня на всей одежде прицеплены – на изнаночном шве, – тоже, знаешь ли, не просто так.
Снова-здоро́во. И у Лизы, и у дяди Гены, и у бабушки про эти мешочки, про чеснок, черёмуху. На всякий случай я вытащила из ящика тот, что был у дяди Гены (с остатками) и сунула себе в сумку.
В Русальную неделю ко мне первые крови пришли. Месячные, по-вашему. Мне было одиннадцать. Накануне мы ночью костры жгли у родника – страшилки друг другу рассказывали. Кто-то из ребят говорил про встречу с русалкой – сам видел или брат, сват, дед – обычное дело. А наутро, как проснулась, я увидела на простыни под собой небольшое пятно крови. На сорочке тоже. И внутри прощупала – тоже кровь. Со мной тогда никто не говорил про это – мама наверняка думала, что я в этом вопросе буду в неё: поздняя. Или просто со всеми своими хлопотами – заработать на хлеб, накормить, обстирать, сохранить какое-никакое хозяйство – забыла предупредить, что такое со мной случится и что это нормально.
Я ничего не боялась. Но тут жутко струхнула: низ живота заныл, кровь, хоть я и подвязалась тряпочками, всё текла и текла. Спросить кого-то я не решалась – переживала, что напугаю. Ведь для меня это значило либо скорую смерть от неизвестной болезни, либо растущий хвост. Сочинила себе, что превращаюсь в русалку (провинилась перед природой – насмехалась ночью над нечистой силой).
Набрала я, значит, таз белья: сорочку, простынь и ещё кой-чего для отвода глаз. И ушла на реку стираться. Стирала и плакала от боли и обиды, что мало прожила. А к вечеру мама заметила мою странную походку (я ногами зажимала тряпицу, чтобы та не выскочила из верёвок) и выпытала у меня, что к чему. Не причитала, не ахала. Погладила по волосам и спокойно рассказала, что жить мне с этим ещё много-много лет. Рассказала, что это метка божья: чтобы я свою женскую суть не забывала и тело готовила к рождению детей. Показала, где свои тряпочки хранит на время кровей (в Америке уже двадцать лет как подобие тампонов рекламировали да прокладок, а в нашей деревне ещё долго не было средства более подходящего, чем тряпица, сложенная в семь-десять слоёв).
Вот только, помню, удивило мою маму, что эти первые крови в Русальную неделю начались – да ещё и в первый её день. В то время, говорили, женщина с кровями – одно что ведьма. Ими можно было и судьбу поправить, и врага наказать. Накапаешь несколько капель в еду или питьё – приворожишь мужчину; помажешь этой кровью человека – можешь в могилу свести. А уж если крови с Русальной неделей совпали – силы их ещё мощней. По крайней мере, так мама говорила. Но что мне эта сила? Переживала я, что теперь у меня от мальчишек секреты появились и не смогу с ними плескаться в озере и реке, как раньше.
А вот мои первые месячные пришли пару месяцев назад. К этому времени я про них уже всё на свете знала и страшно их ждала. Неприятно было быть последней в классе. Девочкой. Недоразвитой, недодевушкой. Я жутко завидовала, когда девчонки приходили с записками от мамы и не ходили на физру. Когда подмечала, как у кого-то красиво набухала грудь. И наконец свершилось. Я была нормальной.
Вот бы только в деревню поскорей вернуться – успеть до нового «начала». Чтоб не встречать «свои крови» как бабушка: с тряпицами и тазом с ледяной водой.
С русалками ещё была история. Ползали мы как-то осенью у финских укреплений. Я, Генка да ещё пара моих одноклассников. А как наползались, пошли в деревню через лес. Как ни поворачивали, всё туда же возвращались. Никогда до этого такого не было, все тропинки были изучены, а тут мы словно по кругу шли. Хоть ты тресни, всё к каменным плитам приходили. Генка решил, что это чёрт с нами играет или леший. Одноклассница моя молитву стала шептать, я к соснам подходила, дорогу просила показать – так нас мама всегда учила.
Побродили ещё немного, да и сели на землю. Уже темнело, а лес нас не выпускал. Решили выждать. И вдруг из-за сосны вынырнул старик. Мы все тут и взвизгнули. Я помню, решила, что леший к нам вышел. Борода была дремучая у него – как наши леса. По грудь, запутанная. Такие же волосы. Седые-седые. Одежда болотного цвета.
Он заговорил с нами медленно, голос был грудной. По-фински сказал: “Тихо“. Нам моя одноклассница перевела – у неё бабка была финка, ей легко этот язык давался. Так вот, она встала (тряслась вся, как помню) и, заикаясь, старику что-то ответила, что-то спросила. А я, помню, всё глазами палки собирала, чтобы, если что, схватить и бахнуть ему по башке. Потом одноклассница махнула рукой. Сказала: доведёт нас старик до нужной тропинки. Она всё с ним и шла, мы – следом.
До тропинки довёл, не обманул. Пару секунд – и снова как не бывало его. Дальше до деревни мы шли молча. Быстро, почти бегом. Темно уже было – все по домам разошлись.
А уже в школе на следующий день одноклассница рассказала (старик ей поведал): место это гиблое. В войну в Русальную неделю один из финских солдат умер здесь после встречи с одной красавицей. Дурак он был, ещё один дурак, покалеченный войной, – всё-то ему казалось дозволенным. “Захочу – заберу дом у местных работяг. Захочу – чужую жену себе присвою на неделю-другую. А встанет кто поперёк – отстрелю башку, и дело с концом“. А тут русалку встретил. Кудрявую, красивую, голую, конечно. Пьяный он был. Штаны снял и давай перед ней трясти причинным местом да к себе звать. Она – к нему. Обошла его (нагая) совсем вплотную. А потом схватила за горло и стала душить. Крепко держала. Пока не услышала шум совсем рядом. Тут и исчезла. А это другие финские солдаты шли. Подскочили они к товарищу – живой ещё был. Успел рассказать им, что случилось, спирту хлебнул и умер.
Дело бы с концом, но как товарища похоронили, так решили солдаты
