и побежал к выходу. Точнее, ему казалось, что он бежит. Потому что по пути Саня собрал все стены, запнулся об обувь в коридоре, да и дверь никак не открывалась, сколько он ее на себя ни тянул. Борьба с дверью продолжилась бы и дальше, но подоспел Генка, легонько толкнул ее от себя. Та с протяжным скрипом распахнулась наружу.
Оказавшись на крыльце, Саня тут же попрощался и с коньяком, и с лимоном, и с салом. Тошнило его как-то особенно тяжело – похоже, организм пытался избавиться вообще от всего. А затем колени ослабли, задрожали, и ноги перестали держать. Он упал, прислонившись к перилам. Генка сходил в дом и вернулся со стаканом воды:
– Да мне тоже потом хреново было. Когда узнаёшь, что вот такое произошло… С человеком, которого лично знаешь. Все внутренности наружу просятся. Не знаю, короче, что у вас там с Иринкой, Сань. И не говори, не хочу слышать. Но, как ты понимаешь, дерьмо она лопатой наворачивала. Ты уж ей не подкидывай. И еще, может, ты… услышишь про нее всякое… Но не забывай про то, что я тебе сегодня рассказал. Держи это в уме, и тебе это многое объяснит.
Саня кивнул.
Генка по-дружески толкнул его в плечо:
– Ну как ты?
– Получше вроде.
– Ты вообще надолго в Тихом?
Саня объяснил, что не знает. Рассказал вкратце и без подробностей о договоре с фээсбэшником. Что они не могут уехать отсюда, пока тот не даст добро.
– Лютый тип, – сказал Гена. – Мне с него кошмары снятся.
Саня допил воду:
– Слушай, Ген, у меня еще вопрос есть… Да не про Залепиных, успокойся! Я же обещал. Вообще про другое. Раньше по Тихому рисовали, да и сейчас много где остались, такие спирали неправильные. Они, походу, как-то связаны с сектой, которая тут была. Так вот, ты что-то про нее помнишь?
Даже в темноте было видно, как раскрасневшееся от алкоголя лицо Генки стремительно бледнеет.
– Ты как узнал?! – Генка пучил глаза и выглядел наполовину испуганным, наполовину разъяренным.
Саня понял, что попал в точку. Не знал, правда, где именно эта точка расположена. Тут надо было действовать очень осторожно, чтобы вытащить из Генки всю информацию. Любой неверный вопрос, неправильное предположение – что угодно могло заставить Морякова замолчать. Поэтому, как учили, Саня начал с простого, открытого вопроса:
– Ген, расскажи.
Гена посверлил его взглядом еще секунд десять, но в конце концов сдался:
– Чего рассказывать? Ты и так, походу, знаешь. Ну да, Богданов за пару месяцев перед смертью всех про эту секту расспрашивал. Достал, ей-богу.
Глава седьмая
Богданов интересовался сектой Тихого.
Нет, «интересовался» – это не то слово, совсем не то. Он всеми способами выпытывал из людей любую информацию о ней. По словам Генки, настоящие допросы устраивал, иногда по несколько часов кряду. Сам Генка особо ничего рассказать не мог – ну да, была такая история. Ходили некоторые взрослые с задранными носами, будто поняли всю жизнь вдоль и поперек. Таскались на какие-то собрания иногда, и был у них главный – какой-то приезжий старик. Появлялись эти спирали дурацкие то тут, то там. А потом оно разом затихло. Об этом и раньше не особо говорили, а тут и вовсе перестали. Во что они там верили, чему поклонялись – это Морякову было неизвестно.
Генка даже не знал, что мои родители тоже были из тех, «с задранными носами». Насколько я помню, все с мамы началось. Да уж наверняка с нее. Отцу, с его постоянной занятостью на работе, не до всяких там познаний таинственного было. Да и в любом случае у отца об этом уже не узнать.
Поэтому я сделал это. Не хотел… Черт возьми, как же мне не хотелось! Но я позвонил ей.
– Да? – спросила она. Недоверчиво даже как-то. Что неудивительно: общались мы мало, а уж по моей инициативе – считай, никогда.
Не то чтобы я не любил ее… Не знаю. С тех пор как мы переехали из Тихого, мы почти перестали общаться. Я помню бесчисленные вечера, когда она возвращалась с работы, готовила ужин. Мы брали тарелки и молча сидели перед телевизором. Она переключала каналы, пока не находила что-то для себя интересное. А я старался съесть все как можно быстрее и поскорее уснуть. Я те вечера ненавидел и не мог дождаться утра, чтобы уйти в школу, – там жизнь, общение, друзья.
Иной раз мне казалось, будто мама хочет мне что-то сказать. Но потом она отворачивалась и продолжала бесцельно смотреть в телевизор.
Окончив школу, я перебрался в общежитие университета и сепарировался окончательно. Она продолжала жить в той же крохотной однокомнатной квартире, работала на той же работе и вроде бы совсем устранилась от жизни. Я пытался с ней говорить… Тогда еще, в первые годы, я пару раз начинал разговор об отце и нашем прошлом в Тихом. Мне казалось, что она несчастна, и, возможно, ей нужно было выговориться. Но встречал не печаль, а злость. Эта тема была табу: мне даже упоминать об этом запрещалось. Не понимал тогда и до сих пор не понимаю, что с ней произошло. Она не смогла пережить смерть мужа? Но почему и от меня отдалилась? Что случилось в нашей семье? Как мы пришли к этому?
– Да? Алло!
– Привет, мам. Я знаю, ты не любишь об этом говорить. Но мне нужна информация. Считай, я разговариваю с тобой не как сын, а как журналист. Ты помнишь секту, в которую вы с папой…
Она перебила меня, ее голос стал выше, я чувствовал, как она напугана.
– Саша, ты где сейчас?!
Из-за ее реакции мне и самому стало страшно. По спине побежал холодный пот.
Я пытался успокоиться, думать рационально, но не выходило. Может, из-за бутылки, которую мы прикончили с Генкой. Может, из-за того, что, вернувшись в гостиницу, я не нашел Пашку. Но только тревога не отпускала меня и до разговора с матерью. Я включил свет в номере, а потом сделал то же самое и в коридоре. Но ужас все равно бродил где-то рядом. Щекотал нервы.
Этой мрачной холодной ночью я был в гостинице один. И дело было не в темноте за окнами. Дело было в самих окнах. Отпечатки когтистых лап исчезли, но не из моей памяти. Свет в комнате и возможность видеть стекла создавали иллюзию контроля. В любой момент, хотя каждый раз это и было страшно, я мог взглянуть на одно из них и увидеть, что с ним все в
