пришли мы к Бутеру, достал он кассету, – продолжил Генка историю.
А Саня вспомнил этого пухлого одноклассника. Который получил свое прозвище за то, что всегда выходил гулять с бутербродом. А еще не делился им никогда. Стоило кому-то из пацанов только начать об этом говорить, как Бутер тут же одним махом запихивал все себе в рот, а потом с улыбкой, дожевывая, показывал пустые руки – вона, мол, ничего не осталось, простите! За это у Бутера было второе прозвище – Падла.
– Кстати, кассету он искал долго, родители прям в самую даль шкафа, за одежду ее заныкали. Ну и включает он видак. А там…
– Волосатый мужик женщину на диване любит, – вспомнил Саня.
– А, так ты на мужика смотрел? – засмеялся Генка. – Мужика я не заметил. Но то, что у мамзели грудь была… – Генка показал руками огромный бюст. – Ну и расселись мы, смотрим порнуху – ну а чего, интересно же. Колян еще комментарии свои тупые вставляет. Ну помнишь, он же из себя секс-эксперта изображал. Так вот. Сидим, и тут дверь распахивается и влетает мамка Бутера. Черт знает почему ее именно в этот день пораньше с работы отпустили.
Саня вспомнил. Дикую панику, когда эта грузная женщина, пахнущая дешевыми духами, влетела в зал. Как посмотрела на телевизор, обвела их диким взглядом и уперлась поросячьими глазками в Бутера. Лицо ее пошло пятнами, и она заорала противовоздушной сиреной, тряся щеками и всеми подбородками сразу.
Бутер бросился к видаку.
– Он орет, – рассказывал Генка сквозь смех, – «Это не та кассета! Мам, мы хотели кино посмотреть, а тут фигня какая-то! Мам, мы случайно не то включили!» А она вопит, хватает тряпку какую-то и давай его хлестать. Я вскакиваю – как раз мимо них надо было пробежать – и мне прилетает от этой жирухи бешеной.
– Она за нами до самой калитки гналась, – вспомнил Саня.
Ему в тот день тоже разок этой тряпкой попало. А вечером от родителей еще сильнее, и уже ремнем: мать Бутера всему поселку растрепала, мол, они извращенцы, она их за групповым просмотром порнухи застала. И фиг бы, мол, знает, чем этот содом закончился, если бы она не пришла.
Отсмеялись и намахнули еще.
– Бутер, кстати, на хлебозаводе сейчас работает водилой, – подытожил Генка. – Не женат, с работы домой, из дома – на работу. Он и в школе девчонок боялся, и с возрастом это никуда не делось. Может, в тот самый день мать ему всякую охоту до женского пола и отбила.
Саня поймал себя на том, что боится задать вопрос, который собирался. Усмехнулся про себя – тоже мне, журналист. Спросить боится.
– Ген, слушай… А что, у Иринки дочь есть?
Генка пристально посмотрел на Саню. Потом усмехнулся. Демонстративно налил только себе, а на вопросительный взгляд журналиста ответил:
– Штрафую тебя. За то, что стоял на крыльце и подслушивал. Я еще думал: показалось? Будто кто-то пришел и в дверь не стучит. Но ты как-то очень быстро потом за этой самой дверью оказался.
– Извини, я не хотел, честно…
– Понимаю, Сань, ты же дал обещание про Залепиных не спрашивать. Но если случайно что-то услышал бы – оно как бы ну и чего бы нет, верно?
Саня отрицательно помотал головой:
– Не в Залепиных дело. Я поэтому и встал там, потому что про Иринку услышал.
Рюмка замерла в сантиметре от Генкиного рта.
– Ах, вот оно чего… Вы… в смысле, вы с ней?
– Сложно сказать, – признался Саня. Но взгляд, интонация и поведение собеседника от него не ускользнули, поэтому он спросил: – А… у вас?
Генка усмехнулся:
– Сложно сказать.
Саня начал себя накручивать. Почему она не сказала про дочку? А странная реакция Генки из-за того, что он заговорил про Ирину… Они вместе? Он, Саня, для нее – запасной аэродром? Снова женщина его обманывает, крутит им… Кровь прилила к голове. Его снова наполняла эта обжигающая ярость, из-за которой он лишился и прошлых отношений. Ярость требовала выхода. Ярость требовала найти обманщицу, бросить ей обвинения в лицо…
И может, так бы он и сделал, но его неожиданно остудил Генка:
– Ирина, она… она хорошая. Спрашиваешь, нет ли у меня с ней чего? Нет. Было немножко, но так давно, что уже и неправда. А что касается дочери… Ну да, есть она, Маришка зовут – хорошая девчонка.
– От кого она? – спросил Саня. Опять-таки, хотел знать ответ, но и боялся его.
– Да не от меня! И ни от кого-то из поселка. Короче, там такая история…
Генка потянулся и налил еще по рюмке. Обоим. Полные, до краев.
– Ты только Иринке не говори, что я тебе рассказал. Пообещай прям, я не шучу!
Саня кивнул и даже поднял руку: клянусь, мол.
Генка вздохнул:
– Уехала она, значит, после школы в институт. Педагогический.
– Иринка?
– А чего ты так удивлен? Она с малышней всегда любила водиться… А, ну ты уехал же, не в курсе. Короче, ближе к старшей школе ей вообще тут несладко пришлось. Похорошела она: ну реально, самая красивая девка в поселке. Это я сейчас понимаю, что не дар это ни разу, а проклятье. Пацаны за нее друг другу морды били, а хотели только одного. Слухи распускали, каждый второй врал, что переспал с ней. Это ж какой почет – стать первым у Светляковой. Так что она парней сторониться начала. И девчонок тоже. Эти ей завидовали, конечно, все и тоже всякую фигню про нее рассказывали. Машку помнишь, кудрявая такая? Я с ней еще в детском саду целовался.
Саня Машку помнил. И помнил слова Ирины, что Генка про поцелуй с ней соврал. Но говорить этого приятелю, конечно, не стал, а просто кивнул.
– Так вот, сговорились они как-то с девками, подбросили училке на стол записку. Та начинает урок, видит бумажку эту, берет и читает с нее, дура, сразу вслух, мол, Ирина Светлякова, тебя вызывают в кабинет врача, пришли твои анализы на… Тут бы ей заткнуться надо было, но она дочитала: на сифилис…
– Твою-то мать.
– Ага, девятый класс. Скандал был страшный, всех родителей повызывали. Выяснили, что записку Машка подложила, наказали, конечно. Но только об этом «приколе», – Генка кавычки в воздухе пальцами расставил, – весь поселок узнал. И за Иринкой… ну, закрепилась слава. Так что она с ровесниками больше почти не дружила. А вот с малышней водилась: они за ней оравой бегали.
– Ну да, – отозвался Саня, – теперь понятно.
– Ну так вот, уехала она, поступила. Как она говорила, ни свиданок, ни гулянок, ничего ей не нужно
