той половине, что уже выпил.
Ему хотелось быть трезвым. Если опять случится что-то похожее на прошлый раз, он хотел доверять себе. Хотел убедиться на все сто, что ни глаза, ни чувства его не подводят. Потому что… потому что такого просто не может быть, вот почему. Что бы он там ни увидел, что бы ему там ни показалось, это не было правдой. Он потому и Сане ничего рассказывать не стал. Про желтоглазого рассказал и даже про голую девицу, но про это – нет. Потому что нечего рассказывать. Потому что ему все это привиделось. Сегодня он в этом убедится.
К ночи в Тихом похолодало, и опять потянуло с болот, потому было в этой прохладе что-то неуютное и мокрое. Пахло затхлой сыростью с легкими нотками сероводорода.
Ноги быстро унесли Пашку из центра. Позади осталась освещенная улица с гостиницей, Дворцом культуры и зданием администрации – неприметной кирпичной трехэтажкой. Точнее, неприметной она была бы в любом городе, а здесь, на фоне деревянных бараков, казалась едва ли не Москвой-Сити.
Вскоре глаза Пашки привыкли к лунному свету, и он заметил, что уже неплохо ориентируется.
Вот он прошел мимо очередного дома, казалось бы, неотличимого от остальных, но Пашка отметил еще в прошлый раз: во дворе у него стоят аж две большие будки. А собак не видать. Дальше, после поворота на перекрестке, шли подряд три брошенных барака. Они напомнили Паше картинку про эволюцию человека. Только наоборот. Ближе к перекрестку шел такой дом: без окон, двери нараспашку, кучи мусора за калиткой. Но выглядел он в целом достойно, будто люди уехали из него всего пару месяцев назад. За ним шел барак, уже наполовину разобранный, покосившийся. Третий почти лежал на земле, да и то, что это когда-то было бараком, можно было понять только из окружающего контекста.
Подобные ориентиры помогли Пашке прийти туда, куда он и собирался.
Стройка выглядела не менее зловеще, чем в прошлый раз. Даже хуже, если учесть, что теперь фотограф знал про ее отвратительного обитателя. На всякий случай Пашка прислушался и пригляделся: не покинуло ли это желтоглазое чудовище своего жилища, не шлепает ли сейчас по воде в его сторону? Но все было тихо.
Пашка стоял там, где в прошлый раз бросил сумку, прежде чем спуститься в котлован. Огляделся. Вот тут это случилось. На этом самом месте.
В ту ночь он шел за голой девушкой. Ага, даже в голове такое произносить было странно, но все было именно так. Темнота не давала ему сориентироваться: черт знает куда его решили завести. И если бы вела не девица, то никуда бы он, конечно, не пошел. А она, да еще и обнаженная, ну никак не ощущалась опасной. Поэтому Пашка шел, надеясь выйти к поселку. И вышел.
Лес кончился, и в это самое время луна, которая пряталась с добрый час, опять показалась из облаков. Осветила улицу, с одной стороны которой стояли дома, а с другой блестел отражениями света на водной глади котлован Стройки.
Девица посмотрела на него и улыбнулась. Провела в воздухе рукой – жест, за которым читалось не иначе как «вуаля!». Вот, мол, смотри, пришли, куда ты и хотел, ну не молодец ли я? Выглядела она счастливой и довольной собой.
Пашка улыбнулся в ответ. Хотел бы он сказать, что в незнакомке ему понравились ямочки на щеках, но только теперь, когда он мог ее как следует разглядеть, пялился он отнюдь не на щеки. И продолжил бы пялиться – ну а чего, сама же разделась, – но его отвлекло движение на дороге.
Пашка увидел свою сумку, которую оставил, прежде чем спуститься в воду, а рядом – здорового мужика.
– Твою ж! Там только фотик тыщ пять баксов стоит! – выругался Пашка и направился к сумке. Ускорился, боясь, что мужик сейчас схватит сумку да и убежит – попробуй его ночью найди тут.
«Руки убрал!» – собирался крикнуть Пашка. И уже начал было этот свой крик, но незнакомка умудрилась не только догнать его, а еще потянула к себе и зажала ему рот рукой. Ладонь ее, вопреки ожиданиям, была не холодной, а очень даже теплой и пахла какими-то полевыми цветами.
– Украдет же! – возмутился фотограф, но, когда посмотрел в сторону сумки, осознал, что этого не произойдет.
Здоровяк, который, видимо, услышал первые звуки Пашкиного крика, стал озираться. Повернулся в их сторону, но, похоже, ни Пашку, ни девицу не заметил. А вот фотограф его разглядел…
– Это что за…
Здоровяк постоял еще пару секунд, а затем спустился в котлован Стройки. Сумка осталась на земле. Пашка тогда сделал несколько неуверенных шагов вперед. Оглянулся, удивленно посмотрел на спутницу – она продолжала улыбаться как ни в чем не бывало.
– Это что сейчас было? – спросил Пашка.
Та на вопрос не ответила. Подошла ближе, обняла его, положив руки на плечи. Потянулась, как кошка, и прошептала тихо:
– Увидимся еще.
Сказала с акцентом, словно едва знала язык или будто говорить для нее – совершенно непривычное дело. Затем толкнула его – вроде бы и легко, но Пашка отступил на несколько шагов – и бросилась прочь, в лес. Он бы попытался остановить ее, но в то время не думал о безопасности странной незнакомки. Единственное, что занимало его мысли, – человек, который стоял у его сумки пару минут назад. Тот, кто показался ему вором, пока не разглядел его лица. Лица, которое Пашка видел каждый раз, когда по утрам чистил зубы перед зеркалом, подпевая очередной популярной песне из радио. Это был он сам. Растерянный, волнующийся из-за звуков, которые услышал, переживающий из-за того, что ему придется идти в темноте в этом проклятом котловане, но это точно был он.
Пашка видел… Пашку, когда он решил броситься к Стройке, услышав стоны. Выходило, что перед ним была сцена из прошлого… своего собственного. Нет, быть этого не могло. Он был пьян, пару раз ударился, с высоты упал, в конце концов. Потом брел по лесу, устал, сахар в крови понизился, наступило обезвоживание, да мало ли что!
«Увидимся еще», – сказала она тогда.
И вот сейчас Пашка снова стоял на этом самом месте. Почему-то понял, что увидеться они должны именно сегодня. Именно в это самое время. И именно здесь.
И на этот раз фотограф надеялся выяснить, что, черт возьми, произошло в ту ночь.
* * *
Не прошло и трех рюмок, как Генка начал расслабляться.
Саня слово держал и про Залепиных не вспоминал. Вместо этого говорили о прошлом, вспоминали всякое…
– …и вот
