Генки, но этим не кичился. Оно и ясно: он был опальный и в Тихое загремел не по своему желанию. Может, и чуть выше Генки взлетел, но все равно пузом об землю терся.
– Ты бухой был?
– Да не был я… Ну так, чутка, на зоне еще намахнули с Палычем перед расходом, но это ни при чем тут. Я тебе отвечаю: дочка Ирины помереть должна была в ту же ночь. А она – хоть бы что. Малюсенькая рана на лбу, вот и вся история.
– Ну чего ты от меня-то хочешь?
– Да фиг его знает. Ну вы ж с Ириной с детства знакомы, поговори с ней, может, узнаешь чего.
Иринка… Когда-то Гена верил в такую чушь, что «все, что ни делается, – все к лучшему». Мелькнула у него разок мысль, чего уж скрывать, что и ранение на службе, и возвращение в Тихое – это все для того, чтобы ему быть с Ириной. Когда она приехала из города, с ребенком на руках, какая-то совершенно запуганная и уязвимая, он стал ее навещать и помогать по старой дружбе. А потом понял, что испытывает к ней уже далеко не только дружеские чувства. Она его сторонилась, даже боялась – совершенно непохоже это было на Ирину, всегда уверенную и дерзкую.
А потом она рассказала, что с ней случилось в городе. Генка слушал с открытым ртом, а однажды не удержался – ударил по столу от злости и бессилия. Как иначе надо реагировать, он не имел ни малейшего представления – не потому даже, что история была чудовищной, просто он впервые видел, чтобы Ирина плакала. Обнял ее тогда, поцеловал. Она на поцелуй ответила.
Он несколько месяцев был как на крыльях: вроде они с Ириной встречались. Не то чтобы за ручку по улице гуляли, но иногда он к ней заходил, и иногда она его даже пускала. А потом он услышал… Ну, в общем, пошли про Ирину слухи. Что она если за деньги, то не против. Он напился в тот вечер, завалился к ней. Думал, Ирина будет отпираться, а она спокойно ответила, что да, все правда. Потому что а какие еще варианты? На зарплату продавщицы выживать? Не иметь денег, чтобы дочери хоть какое-то будущее обеспечить? Нет уж, спасибо. Да и какая разница, ее всю жизнь за внешность все проституткой считали, так, может, уже стоит с этого хоть что-то получать?
Он замахнулся тогда на нее, ужасно стыдился этого потом, но замахнулся. Только не ударил. Черт его знает, как она успела среагировать. Может, кто-то наверху решил, что никогда больше ни один мужчина Ирину не ударит, и подсобил ей. В ее руке был нож, и смотрел этот нож острием прямо в Генкину шею.
– Иди отсюда, Ген. И не приходи больше никогда, – так она ему тогда сказала.
С тех пор при встрече на улице они максимум друг другу кивали. Ему бы ее ненавидеть. Но не после того, что он узнал о пережитом ею в городе.
Из воспоминаний Морякова вернул сослуживец:
– Не, правда, Ген, мне эта загадка про чудесное исцеление Иринкиной дочки житья не даст.
– Жена тебе житья не даст, если ты будешь про Ирину болтать со всеми. А особенно если будешь к самой Ирине лезть с вопросами.
Сослуживец ссутулился. Генка поймал момент, взял свою рюмку и вторую сунул приятелю. Прежде чем тот успел еще хоть что-то сказать, накатил.
Коньяк разлился по телу, согрел желудок и душу. Лимон пробкой встал в горле и не дал коньяку вырваться наружу.
– Ладно, попробую, конечно, спрошу. Но ты пойми, мы с ней не приятели вовсе, вряд ли она что расскажет. Да и было бы о чем говорить вообще! Сам же сказал, Маришка в порядке. Значит, в ту ночь и правда тебе привиделось. Сдрейфил от вида крови, с кем не бывает, сам же говоришь, ее до фига было. Фантазия дорисовала. Не, ну какие еще могут быть объяснения?
Собеседник вздохнул. Еще не до конца убежденный, но и не имеющий что сказать против.
– Ладно, пойду. Моя и так ссыт, что я реально к Иринке бегаю. Уходил, а она в окне стоит – следит, куда я иду да чего. Сто пудов вернусь – а она так и стоит, выглядывает, с какой я стороны пришел. Если позвонит, ты уж подтверди, что у тебя был.
– Лады, скажу: глаза мои тебя не видели! По бабам, видимо, шляешься.
– Да блин, Ген!
– Шучу-шучу.
Как раз когда сослуживец поднялся, в дверь постучали. Это было странно: все-таки обычно слышно, как человек сначала по ступенькам на крыльцо поднимается.
Генка открыл дверь и вздохнул. Ну нет, не прав он был. Везуха к нему сегодня не вернулась.
– Здарова, Саня. – Мозг лихорадочно придумывал отмазки и дела, из-за которых принять гостя он не может.
– Привет, Ген. Не помешал вам?
– Не, я ухожу как раз, – ответил зараза-сослуживец раньше, чем Генка успел что-нибудь придумать. И добил его, не оставляя шансов: – Давай, завтра вечером на работе пересечемся.
– Ага, – обрадовался Саня. – Тебе, значит, только завтра вечером на работу?
Гена грустно улыбнулся, пропуская старого друга в дом.
Настроение немного поднялось, когда Саня достал из сумки коньяк. И не то невнятное варево, которое Генка пил обычно, а хороший. Из тех бутылок, которые в их магазине стояли на верхних полках и которые покупали только к праздникам в качестве презентов большим людям. Генка такое пробовал, конечно, но от этого даже хуже было: он помнил приятный вкус и то, как мягко и без сопротивления этот напиток проходит внутрь, как ласково потом обращается со всеми внутренними органами. Помнить помнил, а регулярно позволить себе его не мог.
– Сань, давай сразу. Ты про Залепиных меня планируешь расспросить, но я тебе ничего не скажу. Я и сам не тупой, понимаю, что нельзя. И меня… в общем, настоятельно просили.
– Ни слова про Залепиных, – неожиданно легко отозвался Саня. – Обещаю.
Гена не поверил, но коньяк Саня уже открыл. Отменять его было бы как-то не по-человечески.
* * *
Когда за окном окончательно стемнело, Пашка понял, что время пришло.
Нет, «понял» – не то слово. Оно предполагает рассуждения, предположения какие-то, анализ. А тут было скорее интуитивное знание. Как направление гравитации: мы не задумываемся, в какую сторону падать, – само как надо получается.
Пашка посмотрел на недопитую бутылку пива, вздохнул и поставил на тумбочку. Брать с собой он в этот раз ничего не будет – так он решил. Вообще-то он пожалел даже о
