то ли успокаиваясь, то ли слушая, и наконец выдохнул:
– Я тут сколько еще торчать из-за вас должен? Ты думаешь, мне заняться нечем? Найдите ее, и быстро!
Он убрал телефон и устало потер глаза. Саню даже удивило это неожиданное проявление настоящей человеческой эмоции.
– Слушай внимательно, Саша. – Иван Иваныч потряс телефоном перед Саниным лицом. – Еще час назад я думал, что у меня осталась только одна проблема. Счастливое было времечко, Сашка! Думал я тогда, что даже с журналистами московскими я разобрался. Шеф их дал торжественную клятву, что статьи про Богданова не будет. И тут я узнаю, что вы, два придурка, из поселка куда-то намылились. Это уже само по себе плохо, потому что мы не о том договаривались. Но вы же, как оказалось, не в массажку с окончанием погнали, а прямиком на интервью с Андреем Залепиным. А это вообще залет, я за такое… Слушай сейчас особенно внимательно. Я за такое, Саша, буквально готов убивать. Услышал?
Саня кивнул.
– Так вот, Саша, пока мы вас сюда везли, я все думал, что же с вами делать. Задачка, скажу я тебе, со звездочкой: я же думал, вы тут посидите пару дней, отпустите ситуацию, осознаете, что премию вам на этой истории никакую не получить, побухаете, может, с горя, матеря меня и всю систему, да и уедете в Москву дальше писать про… Ну, вы там про Нефеева в последнее время писали. И дальше бы продолжили: народу интересно, вам не опасно. Но выходит так, что, оставшись в Тихом, вы не отпустили, не забили, вы, дебилы, решили в эту дыру с головой и по самые пятки забраться. Меня это не устраивает, Саня. И отпускать вас отсюда я теперь еще меньше хочу. Потому что… а ну как вдохнете вы в Москве воздух свободы и взбредет вам в голову, вопреки редактору и даже вопреки мне, все-таки рассказать о том, что тут случилось. Да еще и с домыслами своими вонючими, с гипотезами, мать их так. Видишь, куда мы приехали, Санька? И оставлять вас тут нельзя, и отпустить не получится.
Саня напрягся.
– И вот я думаю: как быть? – Иван Иваныч достал очередную жвачку, но жевал ее медленно и спокойно. Это снова был тот фээсбэшник, которого Саня увидел впервые. Человек, который, даже если душить тебя будет, в глаза тебе не посмотрит. Не потому, что испугается, а потому, что ты для него ничего не значишь. – Может, думаю я, набухались вы ночью да подрались по синей лавочке. Ну и порезали друг друга насмерть. А чего, у тебя история с алкоголем и приводами имеется.
То, что у фээсбэшника был доступ к полицейским делам, Саню не удивило. И все-таки его передернуло от мысли, что собеседник знает о нем такое. Кроме всего прочего, это было стыдно.
Ей еще тогда стоило уйти от него. Как она удержалась? Они встречались всего пару недель, еще ничего друг другу не обещали. Был вечер выходного дня, он гулял по барам в центре и в очередном увидел ее. Она сидела с каким-то типом, и тот вальяжно держал руку на ее плечах, обнимая. И Саня не выдержал. Кровь закипела. Он никогда не любил драки, не лез в них сам, вообще осуждал саму идею решения проблем через насилие. Но в тот раз…
«Так и знал!» – вот о чем он тогда подумал. Просто не могло быть такого, чтобы она его не предала. И чем ближе они сходились за те недели, тем отчетливее какой-то мерзкий голос шептал ему, что это непременно произойдет. Все его отношения и до этого были такими же: он всегда был наперед уверен, что его предадут, и каждый день не столько жил, наслаждаясь отношениями и пытаясь сделать свою половинку счастливой, сколько вел дотошное расследование: выискивал нестыковки, аномалии, все что угодно, что даст ему повод сказать: «Так и знал!»
Он ударил этого, как он думал, ее хахаля так, что тот сразу упал и с минуту даже не пытался встать. Их окружили друзья и незнакомцы, все пытались растащить их. Кто-то вызывал полицию. Она кричала. Била Саню в грудь кулаками. Плакала. И сквозь ее слезы, сквозь проклятья ему он услышал:
– Это брат! Мой старший брат! Я же говорила, что в выходные родственники приезжают!
Она не разговаривала с ним четыре дня. Наконец ответила и согласилась встретиться. Сане повезло – брат оказался хорошим парнем. Не только не стал писать заявление, но даже уговорил сестру дать Сане шанс. Мол, сам он, увидев свою девушку в баре с незнакомым мужиком, поступил бы точно так же. Любит, получается, сильно, раз мне морду бить сразу полетел.
– К слову, – продолжил человек, представившийся Иваном Иванычем, – Пашка твой – тоже далеко не святой. Так что, может, и не все, но поверят, что вы поубивали друг друга, перебрав с алкашкой.
Былая уверенность Сани, что ничего страшного с ними не случится, испарилась. Может, это даже ход был такой: расслабить его, заставить высказать все, что у него на уме, и на основании этого уже решать, как быть. И Саня вновь почувствовал себя слабым и беззащитным перед лицом системы, чью волю сейчас воплощал вот этот спокойный мужчина. И засунул свою гордость куда подальше.
– Иван Иваныч, я вас услышал.
– Ты в прошлый раз так же сказал.
– В этот раз я слушал вас очень внимательно.
Иван Иваныч замер. Даже жвачку перестал жевать. Смотрел он на Саню долго, примерно пару тысячелетий. По крайней мере, именно так ощущался этот пристальный взгляд. Вот так спокойно, слегка устало этот человек мог взвешивать чьи-то жизни.
Наконец он постучал по карману, куда убрал телефон:
– У меня тут еще одно дело осталось. Не знаю, сколько займет, может, день-два. Но пока я его не решу, вы останетесь в Тихом, и это будет ваш испытательный срок. Узнаю, что продолжаешь разнюхивать, встречаешься не с теми людьми, допрашиваешь… Да просто увижу вас на улице и мне покажется, что вы о чем-то думаете… Ты понял?
Саня все понял предельно ясно.
* * *
До машины их, само собой, никто отвозить не стал. Поскольку дорога, уходящая из поселка, огибала картофельное поле, Саня предложил сократить путь через него. Закончилось это Пашкиной руганью, грязными ботинками и руками, изжаленными крапивой. Последняя выросла вокруг поля до каких-то циклопических размеров, споря высотой с растущими рядом березами.
Поле выглядело заброшенным. Если люди и выращивали тут что-то, то каждый делал это самостоятельно. В былые времена решали всем поселком: когда трактор пригнать,
