все к такой-то… Эй, ты куда?!
Отец вскочил и пошел к выходу. Схватил меня за руку и потащил прочь. В тот день мы в город не поехали.
Назавтра отца не стало.
* * *
– Вы дебилы, скажи честно? – спросил мужчина в блеклой рубашке.
Саня пытался, но никак не мог вспомнить – это та же рубашка или другая, но такая же невзрачная?
Их заставили выйти из машины, немного побили и загрузили в полицейскую «буханку». Привезли в участок, Пашку отвели в камеру, а Саню усадили на стул и надели наручники. Сидел он в той самой комнате, где когда-то был стол его отца. Сейчас тут все переставили, некоторые портреты начальства поменялись, полуголая женщина на календаре была с более модной прической. Но в целом выглядело помещение так же, как в тот день, когда они с отцом ждали его коллег, чтобы поехать в Черметск. Казенное, холодное, с бледно-оранжевыми стенами, сплошь в трещинах отходящей краски. Пахло сигаретами и пылью.
– Мы не собирались насовсем уезжать, – попытался оправдаться Саня. – Вернулись же.
В кабинете их было двое. Полицейские привели журналистов, а сами вышли на улицу. В любом случае, что бы ни произошло в участке в ближайшее время, они подтвердят все, что скажет этот усталый бесцветный мужчина, который сидел напротив Сани. Если надо, поклянутся, что журналист с фотографом сами много раз упали ребрами на сапоги и, вопреки всем попыткам их спасти, умудрились засунуть себе в головы пули. Каемся, недоглядели, но что поделать.
– Это не ответ на мой вопрос, – сухо отозвался Иван Иваныч.
Саня растерялся сначала, а потом вспомнил, о чем его спросили:
– Нет, не дебилы.
– А по-моему, так очень даже. Я вам русским по белому сказал: не выезжать из Тихого. Не «можете съездить куда-нибудь, только вернитесь, пока карета ваша не превратилась в тыкву», а «не выезжать». Что непонятно было?
Саня уже понял, что даже на риторические вопросы тут надо отвечать:
– Все понятно.
Фээсбэшник откинулся на стуле, достал никотиновую жвачку и начал так активно работать челюстью, будто хотел разжевать ее на молекулы:
– Ну и что мне делать с вами?
Саня понимал, что надо быть аккуратным. Вряд ли им и правда хотят навредить: хотели бы – уже сделали. Но их и били так, не всерьез, без энтузиазма, и получалось, что на первый раз их решили просто припугнуть. Но злить собеседника тоже не стоило.
Саня прочистил горло:
– Иван Иваныч, слушайте, мы чего в город-то поехали. Странно это, что Богданов из-за нас застрелиться решил. И явно это как-то связано с побегом Залепиных. Точнее, с тем, из-за чего они решили сбежать. Из-за той ночи, когда…
Удар обрушился на журналиста внезапно. Фээсбэшник схватил ближайшую бумажную папку с каким-то делом и как следует обрушил ее на голову Сани. И сделал он это так молниеносно, что тот не столько из-за удара растерялся, сколько из-за скорости произошедшего.
Иван Иваныч деловито усаживался обратно. Достал изо рта потерявшую вкус жвачку и оглянулся в поисках мусорной корзины.
– Понял, за что? – спросил он, забив на мусорку и приклеивая жвачку к низу ближайшей столешницы.
– Очевидно, вы не хотите, чтобы я копал про Богданова.
– Умничка, садись, пять. И не только ведь я не хочу. Шеф тебе разве не сказал, чтоб ты с расследованием завязал? Сказал, еще как, – сразу, как ты с колонии вышел.
– Вы чего, мой телефон слушаете?
Фээсбэшник усмехнулся:
– Да сдался ты, агент два-очка-семь. С шефом вашим пообщались.
– Ну вам же тоже надо во всем этом разобраться. Я не для публикации это делаю, а… Короче, я чувствую, тут замешана какая-то тайна Тихого.
Иван Иваныч встал и направился к стеллажу у стены. По пути кивал, активно слушая собеседника, и Саня попытался вкратце объяснить, что не давало ему покоя. Из-за чего он не мог просто взять и оставить это дело.
– Тут творилось что-то. И до сих пор творится! И…
Саня осекся, потому что раскусил замысел фээсбэшника. Тот демонстративно выбирал на стеллаже папку потяжелее. Наконец, выбрав одну, направился с ней к Сане.
– Еще раз говорю, это не для публикации! Не буду я ничего писать, но это же и вам может помочь…
Дернул головой, чтобы уйти от удара, но куда там: опять прилетело прямо по темечку. На этот раз папка обрушилась не просто показательно, а со злостью. Зрение на пару секунд сузилось до узкого тоннеля. А когда вернулось, Саня увидел напротив себя взбешенное лицо.
– Нет, ты все-таки дебил, Саша. Ты думаешь, мне важно, почему Богданов застрелился? Ты думаешь, я тут в Шерлока Холмса играю, пытаюсь ключики к этой тайне раздобыть? Да мне на это, Саня, с высокой колокольни, и не только мне – всем! Может, он с козами сожительствовал, на камеру это снимал и испугался, что вы эти видео найдете. А может, у него шизофрения была, которую все проглядели, и направить на себя ствол ему голоса посоветовали. А может, ты прав и тут реально замешано какое-то там прошлое Тихого, но вот только мне абсолютно и бесповоротно на это пофиг! Я здесь, Саша, только для того, чтобы ни в коем, мать его, случае не дать дерьму попасть на вентилятор. Чтобы ни одна сволочь типа тебя не начала болтать лишнего. Чтобы Тихое, как ему из названия и положено, тихо простилось с бывшим начальником колонии и забыло о нем к едрене фене.
Саня разочарованно выдохнул. Вообще-то он и сам собирался разыскать Иван Иваныча после поездки в город. Надеялся, что тот, пытаясь выяснить, из-за чего Богданов убил себя, будет рад любой помощи. И теперь понял, как глупо ошибался. Ему, его организации, да и всем наверху совершенно неинтересно расследовать смерть Богданова. Для них важно только спокойно передать его полномочия, и так, чтобы в новостях ничего лишнего не всплыло. Этот фээсбэшник тут ничего не расследует, а беседует с людьми, прозрачно намекая, что если им и есть что сказать, то делать этого не нужно.
Раздался звонок. Иван Иваныч, все еще глядя на Саню, медленно достал телефон. Но когда увидел на экране, кто звонит, быстро, даже как-то суетливо ответил на вызов. Ему, все делающему слегка вальяжно, эта спешка так не подходила, что сомнений не оставалось – звонок был важным.
– Да, говори! – сказал он. Послушал ответ пару секунд и закричал: – Ну как нет-то? Как нет? Вы вообще там охренели, что ли? Она с инвалидом на руках была, и сама она не Мата, блин, Хари, прятаться на виду не умеет!
Замолчал,
