подбородку дочери.
– Марин, ты… ты чего? – Ирина никак не могла поверить, прощупывая рану. Кожа под пальцами слегка отгибалась – укус был очень глубоким.
Стекло издало жалобный треск, но на нем уже не было выдавленной, деформированной части. На глазах оно становилось более гладким, и часть трещин заросли обратно, оставив лишь легкую паутинку неглубоких царапин. Остался и след от лапы, но только след. И отвратительный запах почти исчез.
– Мама? – Маришка в панике смотрела на Ирину. – У тебя кровь, мам, что случилось?
Девочка выглядела нормально, словно очнулась от странного наваждения, в котором была еще несколько секунд назад. Но когда она потянулась к Ирине, та инстинктивно дернулась, пытаясь отползти подальше.
Глава шестая
Отдел полиции Тихого – не здание даже, а часть первого этажа в администрации поселка. Со своим входом, конечно, и гербовой табличкой, но всего в четыре комнаты, не считая туалета. Не отделение в привычном смысле, а так, опорный пункт. Трое полицейских, которые встретили нас на подъезде к Тихому, – это буквально вся гвардия охраны правопорядка в поселке. Да и их давно закрыли бы: в случае чего проще присылать людей из города. Ну, может, одного участкового поселили, и все дела. Только по каким-то там правилам в населенном пункте, рядом с которым располагается колония, обязательно должна быть полиция – вот и весь секрет существования этого места.
Помню тот день, когда сидел здесь… День, после которого наша семья… была разрушена.
Не подумайте неправильно, в полиции я оказался не потому, что в чем-то был виноват: я не был ни хулиганом, ни идиотом. Мой отец здесь работал. Перевели его аж из Екатеринбурга за что-то такое, за что в наше время непременно бы посадили. Он никогда не рассказывал, а я не стал копать, даже когда уже имел возможность. Он давно мертв; важно ли, какого черта он натворил, что оказался в Тихом?
Помню, что, несмотря на екатеринбургский косяк, двое новых коллег уважали отца. Что бы он там ни сделал, до этого момента он был хорошим полицейским. Тот косяк похоронил его в глазах общества и начальства, но не равных ему сослуживцев. Для них один его залет не перечеркнул всех пойманных им преступников, всех тех случаев, когда он лез под пули бандитов или рисковал налететь на ножи алкоголиков.
Так вот тот день. Мы должны были поехать в город, отец сидел, закинув ноги на стол, читал какую-то книжку. Он любил детективы, может, поэтому когда-то и пошел служить в полицию. Только в тот день чтение у него не шло. Он все время отвлекался, прохаживался по комнате, закуривал… Курить он бросил давно, а за день до того вдруг начал опять. И как начал! Еще до обеда на четверть заполнил бычками стоящую на столе литровую банку.
Помню, мы ждали его напарников, которые на единственной машине – том самом УАЗе, что встретит меня годы спустя, – уехали на какой-то вызов.
– Сейчас вернутся, и поедем, – сказал отец. Будто бы больше себя успокаивал, чем меня.
Его коллеги и правда что-то задерживались. Мне стало скучно, и я пошел побродить по участку. Смотреть было особо нечего. Одна комната с тремя столами и телефонами – кабинет. Еще один должен был быть для начальника, но сидеть там было вроде как некому. Помещение архива со стеллажами, забитыми бумагами. Ну и отдельная комнатка – с железной дверью, запирающейся снаружи, – камера. Тут чаще всего просыпались забулдыги, напившиеся настолько, что уснули где-нибудь на лавке напротив администрации. Везти их домой – велика честь, проспится в камере да сам дойдет.
Камера была пустой, и я зашел внутрь, пытаясь представить, каково это – оказаться здесь по-настоящему. Когда за спиной закрывается тяжелая дверь и падает металлический засов. Услышать удаляющиеся шаги, осознать, что, пока чужая воля не решит выпустить тебя, вот эти четыре стены, дырка в полу вместо туалета и железная кровать без матраса – это все, что у тебя есть.
Стало холодно. И холод этот шел изнутри, откуда-то из области желудка. Оттуда же выползал страх. Словно где-то в нас есть черная дыра, ведущая в ужасное темное измерение, и только наш разум не дает из этой дыры ничему выползти. Но когда мы расслабляемся, оно лезет наружу, через нас – в мир.
В этот момент дверь оглушительно хлопнула. Я запаниковал, думал, что меня заперли, но оказалось, что дверь в камеру все еще открыта. Зато я услышал шаги – оказалось, хлопнула наружная дверь, сообщая о возвращении других полицейских.
– Етить твою мать, Кузнецов, видел бы ты, что там! – закричал отец Генки.
Скорее всего, уже тогда холестериновые бляшки забивали его сосуды, о чем он не догадывался. Примерно через год из-за них он и умрет, но меня в Тихом уже не будет.
– Где? Чего? – напрягся папа.
Моряков с напарником переглянулись. Я как раз вернулся в их кабинет и стоял в дверях, не замеченный ни отцом, ни его друзьями.
– Ты ему не сказал, что ли, куда вызвали? – спросил папа моего лучшего друга.
– Я думал, ты скажешь, – ответил второй.
Звал я его «дядя Кирилл», а кто он такой, кем кому приходился – уже и не вспомню.
Генкин папа выругался и повернулся к отцу:
– В доме этого вашего Папы Римского – или как вы там его называете – Галина шум слышала какой-то.
Отец побледнел:
– Да чего случилось-то?!
Дядя Кирилл как раз сел за свой стол и набрал номер на стационарном телефоне. Сухо сообщил отцу:
– Все, закончил Абрамов проповедовать. Убили. Жестко причем.
Отец выронил изо рта сигарету:
– В смысле? Кто?
Я впервые видел его таким напуганным. Дяде Кириллу, видимо, ответили в трубке: повышая голос из-за плохой связи, он потребовал прислать специалистов осмотреть место преступления. Говорил что-то о куче следов борьбы в доме, о том, что тело убитого найдено в лужах крови, – да и не совсем тело даже, а так, частями: рука там, голова здесь.
Отец Генки заметил меня:
– Блин, Саня, ты тут откуда?
И, повернувшись к моему отцу:
– Ты чего не сказал, что с мальцом тут?
Но папе в тот момент было не до меня. Он схватил коллегу за рукав:
– Что. Там. Случилось?
– Да не знаю я, говорю тебе. Но жесть полная, мы по два раза обрыгались, пока осматривали. В доме бардак, мебель поломана, кровищи – целые литры…
– А стекла? – спросил отец. Его руки дрожали, пока он пытался зажечь очередную сигарету.
– Стекла? – не понял Генкин папа. – А чего стекла? Побиты
