Прилив - Кодзи Судзуки

Ощущение душевного покоя, когда тебя прижимают к груди, держа на коленях, чтобы успокоить, и прикосновения кончиками пальцев, когда массируют плечи — это было запечатлено в каждой клетке его тела.

Предполагая, что его память возвратилась в тело полностью, пожилая женщина, до того сидевшая, поджав ноги, неподвижно на подушке в углу этой большой комнаты, заговорила:

— Рюдзи, с возвращением. Наконец-то ты дома.

Когда-то она была Сидзуко Ямамурой, которая сбежала от прошлой жизни и приняла облик Мидзухо Такаямы. Она начала новую жизнь.

— Мама…

Рюдзи пересёк пустую комнату и направился к Сидзуко.

— Наконец-то я вернулся.

Рюдзи опустился на колени перед матерью и вгляделся в её лицо. В то самое лицо, которое он видел в пещере Эн-но Гёдзя на острове Идзуосима.

— Мама, я бы хотел задать бесчисленное количество вопросов…

— Времени мало. Задай хотя бы один.

— Кто был моим отцом?

— Маребито. Однажды он внезапно появился, а потом снова исчез. Это случилось ночью, и всё было словно во сне… Но если бы я его тогда не встретила, то, возможно, не дожила бы до сегодняшнего дня.

В это время снаружи кто-то постучался по оконному стеклу.

Сидзуко сидела спиной к матовой стеклянной перегородке, и этот звук раздался прямо у неё за спиной, словно был каким-то предупреждением.

Рюдзи подошёл к углу комнаты и открыл стеклянную раздвижную перегородку, наступил на дверной косяк и высунулся наружу, чтобы проверить, кто это, и увидел ворону, которая сидела на скамье в коридоре, и всё это время клевала матовое стекло.

«Тук-тук-тук», — звуки, издаваемые её клювом, вызывали неприятные тревожные ощущения. Рюдзи оторвал взгляд от вороны, а когда оглянулся, увидел молодую женщину, одетую в белое платье. У неё были длинные волосы, струящиеся по спине, а затылок был обращён в сторону большой комнаты, и она сидела в вестибюле, прислонившись спиной к стеклянной перегородке, за которой находилась Сидзуко.

Это была та сама девушка, которая невольно рассталась с жизнью в свои девятнадцать лет.

— Ты был очень миленьким, когда родился.

Это был первый раз, когда он услышал голос своей старшей сестры.

Садако повернулась спиной к Рюдзи и снова обратилась к матери:

— Мама, скажи Тэцуо, что на последней странице жизни моей матери будет написано моё имя.

— Я скажу ему об этом.

Сидзуко снова обратилась к нему:

— Рюдзи, я пришла сюда, в Дзэнки, не для того, чтобы встретиться с тобой после перерождения, а чтобы проводить Садако в последний путь. По крайней мере, позволь мне искупить свою вину перед ней….

— Как отвратительно, мама! Какое искупление? Разве ты ничего не могла с этим сделать? Хотя я тебе не нравилась, ты не имела права жертвовать мной, даже для того, чтобы начать новую жизнь. Разве это не так? Разве это было правильно по отношению ко мне?

— Да, ты права.

— А если бы, например… я была бы новорожденным ребёнком, а Тэцуо — моим страшим семилетним братом, ты, мама, бросила бы его тогда ради меня, верно?

— Да, я бы так и поступила.

Садако не удержалась и тихонько рассмеялась:

— Не используй такие дешёвые трюки. Я вижу твоё чёрствое сердце насквозь. Мама, в твоём сердце нет ко мне никакой любви, только страх. Скажи, почему такая разница? Мы же оба, брат и сестра, твои родные дети, так откуда такая разница в отношении к нам?

— Я такая же, как и ты. До самого конца я не могла понять свою мать. Она была замужем, но развелась, как только родила, и после воспитывала меня одна. Бабушка была такой же. Она вышла замуж и родила мою мать, но муж её бросил, и ей пришлось воспитывать дочь опять же одной. Я боялась, что то же самое произойдёт и в последующих поколениях. После рождения дочерей они теряли мужей и растили детей в одиночку. Мы повторяем жизнь дочерей, рожающих дочерей из поколения в поколение. Плохая карма нависла над нами с начала времён, и я хотела её сломать и покончить со всем этим.

— И поэтому ты бросила меня?

Сидзуко молчала и не осмеливалась ответить.

— А ты, Тэцуо, что обо всём этом думаешь?

Садако указала пальцем в сторону Рюдзи, но и ему тоже было нечего ответить. Оставалось только молчать.

Садако вздохнула от безысходности и продолжила:

— Ты молчишь? И это молчание — знак спокойствия победителя?

Пронзительный стрекот цикад, до этого разносившийся по близлежащему лесу, внезапно смолк, словно получив какой-то сигнал извне, и ворона взлетела в высь.

— Избранный должен принять ненависть той, кого бросили.

Словно ожидая, когда грянет буря, Сидзуко ещё больше сжалась в комочек и без того худым своим тельцем. Между её бровями появились глубокие морщины — возможно, она молилась о том, чтобы ситуация не ухудшилась.

— Тэцуо, я бы хотела тебе кое-что сказать.

Рюдзи стоял на краю дверной рамы, разделявшей вестибюль с большой комнатой, и попеременно наблюдал за Сидзуко и Садако. Вдруг Садако оказалась перед ним, совершенно не потревожив окружающий воздух. В это время солнце почти что село за горизонт, и её белоснежное платье окрасилось в кроваво-красный цвет на фоне заката.

— Тэцуо, раз ты уж так притворяешься маребито, я бы хотела тебя попросить принести жертву. Чтобы утешить сердца тех, кто был брошен, отдай свою жизнь.

Сестра приказала брату умереть.

Рюдзи давным-давно преодолел страх смерти, но он не понимал, чего именно хотела от него Садако, и спросил:

— Что именно ты хочешь, чтобы я сделал?

— Умри снова тем способом, который ты ненавидишь больше всего на свете.

Вопрос об этом поднимался уже дважды: для Кашивады это означало быть похороненным заживо, но для Кавагути…

О ком из них двоих говорила сейчас Садако? Пока неясно.

— Ты уже испытал один из этих двух способов. Каково это — оказаться в полном одиночестве на дне тёмного и узкого колодца? Разве ты испытал всё в полном объёме? Чего я сейчас жду от тебя с нетерпением, так это другого способа смерти.

В офисе детективного агентства Кавагути как-то рассказал Маниве, что самый страшный способ умереть для него — это быть ложно обвинённым в серийных убийствах молодых девушек, быть арестованным и затем быть приговорённым к смерти самым жестоким образом после того, как его постигнут все проклятия