— сказал Бобби.
Ребекка покачала головой.
— Гниение хуже.
— Теперь, когда я об этом подумал, — согласился он, — да, хуже.
— Запах, — сказала она.
Их мысли мчались настолько параллельными путями, что они начали договаривать друг за друга.
— Господи, а что, если...
— ...если они превращаются...
— ...в существ, которые сбрасывают...
— ...оболочку, в слизистых тварей. Это...
— ...безумие? Да не безумнее...
— ...всего остального, что уже случилось.
— Знаете, что сказал Томас Харди? «Хотя многое...
— ...слишком странно, чтобы в это поверить...
— ...нет ничего настолько странного, чтобы этого не могло случиться», — закончил Бобби.
Спенсер наугад ехал по улицам города, пока его амиго пытались осмыслить положение и прийти к общему мнению о том, насколько велика угроза, нависшая над ними. Слушая их, он понимал, что развитие событий, которому Бобби и Ребекка сопротивлялись, неизбежно. Их любовь друг к другу как к друзьям никогда не угаснет, но поверх неё уже наслаивалось другое чувство. Эта перемена не огорчала Спенсера. Он не чувствовал себя отодвинутым на второй план как друг и не ревновал к тому, что Бобби, по всей видимости, завоюет сердце такой красивой и умной женщины. Он радовался за Бобби и Ребекку, даже если сами они ещё не до конца понимали, как далеко уже зашли по дороге к любви. Что бы ни случилось, они навсегда останутся амиго, потому что их связь слишком крепка, чтобы ослабнуть. Они втроём и Эрни были амиго теперь и навсегда — если только кто-то из них не умрёт.
Если уж кому-то из них и суждено было умереть в Мейпл-Гроуве, он надеялся, что это будет он. Но что, если трое из них умрут, а он останется единственным выжившим? Такой ужас потери так пронзил Спенсера, что в ту же секунду у него вспотели ладони, руль выскользнул из рук, и он едва не потерял управление Genesis. Хотя каждый из них жил своей отдельной жизнью и далеко от остальных, само осознание того, что они есть, что они поддерживают связь, что так сильно друг друга любят, было единственным, что удерживало его тревогу в узде. До них у него вообще не было друзей, а те, с кем он подружился после отъезда из Мейпл-Гроува, были, если уж говорить честно, не более чем ценимыми знакомыми, к которым он в лучшем случае испытывал симпатию.
Мысль о том, что он может остаться единственным амиго, оказалась настолько невыносимой, что он отогнал её, втиснулся в разговор Ребекки и Бобби и вдруг услышал, как говорит сам:
— Эй, никто не превращается снизу вверх, от пальца ноги, в слизистую тварь. Они сказали, что эта болезнь — инфекция, вирус, что угодно — убила Олдуса Бломхоффа. Если бы это было не так и он превратился бы в чудовище, его пришлось бы куда-то увезти и спрятать, запереть, может быть, потом изучать. Так всегда делают с чудовищами. Но тогда медсёстры — три смены, да ещё куча других людей — знали бы, что на самом деле с ним произошло. Когда посвящённых так много, тайну не утаишь. И потом, как только бы они увидели, что Олдус меняется, они бы и Джима Джеймса с Бучем тоже увезли и спрятали. Пока Олдус не умер сегодня, все думали, что это просто странная инфекция, что-то такое, что можно лечить антибиотиками и обычными процедурами. Может, и сейчас так думают. Слизистая тварь, которая сбрасывает оболочку, — это отдельная история, а не какой-то парень, который проснулся утром со странным пальцем на ноге, а потом стал оборотнем.
Когда Спенсер закончил, его пассажиры сидели в изумлённом молчании, а потом Бобби сказал:
— В этом есть полный смысл. Но как ты так быстро сумел всё это представить?
— Да никак, — удивился самому себе Спенсер. — Оно просто вышло из меня словами… ну, примерно так же, как у других людей слова просто сами выливаются.
— Мы все сейчас под большим напряжением, — сказала Ребекка.
— Это ещё мягко сказано, — согласился Спенсер. — Я тут весь взмок.
После общего задумчивого молчания Бобби сказал Ребекке:
— Ты ведь не училась в колледже.
— Слава богу, нет. У меня ещё остался здравый смысл.
— Но ты читала «Чуму». Её читают только тогда, когда это требуют по программе, или когда хотят помучить себя.
— Я читала краткое изложение. Ты ведь тоже не учился в колледже.
— Слава богу, нет, — сказал он. — Я прочёл её, потому что был в скверном настроении и хотел себя помучить. А ты-то зачем читала краткое изложение?
Ребекка вздохнула.
— Мне предложили главную роль в экранизации. Студия переделала всё так, что чёрную чуму распространяли не блохи, которых переносят крысы, а заговор инопланетных захватчиков, тайно живших в Англии в 1665 году. Я должна была играть путешественницу во времени, которая отправляется в Лондон той эпохи, чтобы сорвать планы пришельцев. Но со сценарием были проблемы, режиссёра арестовали за то, что он держал лам для сексуальных утех, и проект похоронили.
Спенсеру казалось, что он без всякой цели сворачивает с улицы на улицу, никуда сознательно не направляясь, но, возможно, его бессознательное знало лучше. В квартале впереди от основания до шпиля возвышалась церковь Святого Марка. Она была похожа на тысячу других церквей, благородную дань священному. Ни одна тёмная туча не нависала над ней, и витражи не мерцали демоническим светом.
А вот пасторский дом, напротив, казался не менее зловещим, чем форпост в самой холодной области Ада, месте, где истребителей невинных целую вечность пытают всем подряд — от раскалённых клейм до серий телеситкома шестидесятых «Моя мама — машина». Спенсеру кирпичи его виделись глыбами мёрзлого мяса. Окна могли бы сойти за пустые глаза демонов, слепых к самому существованию Добра. Он легко мог вообразить, что подвал там наполнен кровью на глубину в десять тысяч футов, а в декабре коридоры украшают развешанные кишки, чтобы издевательски подражать рождественскому остролисту. Если этот ненавистный дом излучал зло — а он излучал, — значит, это пастор Ларри испускал частицы тёмной энергии, столь же смертоносные, как те, что исходят от делящегося элемента под названием плутоний, пропитывая ими стены и распыляя их по Мейпл-Гроуву, мутируя всё, с чем они соприкасались. Поскольку рисовать Спенсер не умел, решись он написать этот дом на большом холсте, ему пришлось бы войти в состояние фуги и изобразить его символическими формами и цветами, а этого он
