в курсе и накинул ему еще двадцатку за мокруху в камере. Откинулся Юра Писка уже взрослым, заматеревшим уголовником — с репутацией, погремухой, наколками и той самой монеткой, что сейчас перекатывалась у него во рту.
Электричество наполнило воздух, пропахший табачным дымом, по́том братков и дешевыми духами проституток. В следующую секунду могло произойти что угодно — угодно маленькому старичку в расплывшихся наколках. Наконец тот выдохнул и огласил вердикт:
— Шучу я, Олежа, чего напрягся? Штрафную опоздавшему! Ну-ка, Гагик, намути, нехер руки менять. А что все притихли? Мент, что ль, родился?
И лишь после этой фразы, будто бы разрешающей времени течь дальше, гул разговоров вновь заполнил предбанник. Дыбе всучили до краев наполненный стакан, и тот одним глотком осушил его под одобрительное кряканье Гагика. Нос щекотнул запах шашлыка, рот наполнился слюной, но на столе вожделенного блюда не оказалось. Всё съели, что ли?
— Так, ну, теперь, когда все в сборе… А ты чего тушуешься, Олежа? Тоже девочку выбери, пущай пока тебе плечи помассирует — вон ты какой нервный, — проскрипел Юра Писка. — Выбирай на вкус!
Проститутки дружно повернулись к Олегу. Одна под тяжелым взглядом Дыбы застенчиво подтянула полотенце на грудь; морда же другой была покрыта прыщами как глубоководная мина — поди, еще восемнадцати нет. Рыженькая Дыбе понравилась — и грудь, и жопа — все на месте, но лишний раз обделять безобидного в общем-то Василька ему не хотелось. Решение нашлось само — оно пьяно пошатывалось в темном проходе, ведущем к бассейну.
— А эта тоже работает? — кивнул Олег на силуэт в коридоре. — Эй, милая, ближе подойди!
— Ты чего, Дыба? — испуганно спросил чернявый Гагик, вглядываясь во тьму коридора. — Нет там никого.
— Как нет? А эта… — Дыба не договорил.
— Олежа, — ласково спросил вор в законе, — ты на винт подсел? Или чего похуже?
— Да вы разводите, пацаны! — с деланой бодростью хохотнул Дыба, но почувствовал, как капля холодного пота сбежала по позвоночнику и затерялась меж ягодиц. Одно дело, когда Юра Писка вперяет в тебя свои омертвевшие за десятилетия лагерной жизни фары, решая, жить тебе или умереть, и совершенно другое — когда видишь что-то, чего нет и быть не должно. — Вот я сейчас схожу проверю! Смотри, Гагик, если разводишь — я с тебя спрошу!
Так, бросив угрозу и придав себе тем самым уверенности, Дыба пошлепал босыми ногами по кафелю во мрак. За спиной звенела тишина. «Ну, суки, я вам устрою!» — думал он в таком ключе, приближаясь к тени у бассейна.
— Ну что, красивая, давай знакомиться! — нарочито громко обратился он к ней и щелкнул выключателем. В помещении загорелся свет, и Олег Дыбов — младший сержант триста сорок пятого парашютно-десантного полка, переживший бойню в ущелье Микини, успешно штурмовавший перевал Саланг, он же Дыба — грозный глава Зареченской ОПГ, которого побаивались даже цыгане, — шлепнулся на задницу, взвизгнул совершенно по-бабьи и пополз назад, отталкиваясь пятками прочь от воплощенного кошмара, что с шипением тянул к нему покрытые волдырями ладони.
«Красивая» и правда была бы ничего, если бы не страшный, до обугливания, ожог, покрывавший всю левую половину тела. Левый глаз запекся вареным яйцом, правый беспорядочно вращался в глазнице; волосы продолжали тлеть, левая же грудь, вывалившаяся из легкомысленного пеньюара, аппетитно шкворчала. Запах шашлыка достиг апогея.
— Сука! — сочтя, что отполз достаточно далеко, Олег вскочил на ноги и бегом вернулся в предбанник, тряся гениталиями, чем рассмешил ранеток. Те, однако, умолкли, едва Юра Писка цыкнул зубом.
— Олежа! Что ж ты старика расстраиваешь? Вам, молодым, новое подавай, понимаю. В мои годы-то кокса никакого не было. Чефир там, анаша чуйская — это да. А ты, Олежа, этой дрянью не увлекайся. Ты нам живой и здоровый нужен, и при делах, — скрипуче подосадовал законник.
— Да. Да. — Дыба смотрел в пол, пучил глаза: «Может, в водку что подсыпали? Или приколы у них такие? Наняли актрисульку… А как же она тогда шкворчит?» — В носу еще колыхался противный флер паленых волос и аромат шашлыка, от которого крутило пустой желудок. Поднять голову и посмотреть в сторону коридора Олег не решался. Перед глазами вновь потемнело, как тогда на шоссе.
— Мальчики, он не дышит! Синий весь! — пискнула одна из ранеток.
— Дыба, ты чего, Дыба? — посыпалось со всех сторон; Олега подхватили со спины, голова погрузилась во что-то мягкое. Подняв глаза, он встретился взглядом с волосатыми ноздрями Гагика. Дыба чувствовал, что умирает, но хуже того — не знает, что с этим делать. Легкие горели огнем, тем самым, что дотлевал в волосах страшилища у бассейна.
— Ему искусственное дыхание делать надо! — пискнула рыжая избранница Василенко.
— Тебе-то, лохудре, откуда знать?
— Я вообще-то интернатуру заканчивала!
«Зачем искусственное? — вдруг мысленно возмутился Дыба. — Я же и сам могу. Могу же?»
И, чтобы проверить, вдохнул полной грудью. Тут же отступила тьма в уголках глаз, отхлынул из конечностей новокаин оцепенения; Олег встал на ноги, вырвавшись из объятий Гагика.
— Прикиньте, мужики… Как дышать, забыл! — ошарашенно произнес Дыба, ощупывая горло. В сторону коридора он смотреть опасался.
— Расслабиться тебе в мазу, Олежа. Может, в Сочах недельку прибалдеть, — по-отечески проскрипел Писка. — Ты меня найди завтра, у меня лепила есть проверенный…
Олег ошалело кивнул и, не прощаясь, как ошпаренный выскочил из предбанника.
Дыба гнал «Широкий» по ночной Туле, изо всех сил стараясь смотреть только на дорогу. Нужно было скорее добраться домой и проспаться от этой вездесущей дряни. «Утро вечера мудреней», — пульсировала мысль.
В подъезде кто-то опять выкрутил лампочку, но сегодня Дыба, вопреки обыкновению, был благодарен неведомому хулигану — так был ниже шанс увидеть лишнее. Не раздеваясь, Олег тяжело плюхнулся на разложенный диван, отпил добрые грамм сто коньяка и уткнулся носом в подушку. Но сон, будто издеваясь, то накатывал, то вдруг отступал, наполняя сознание утренней бодростью, как труба горниста в пионерлагере.
— Сука, да что ж ты будешь делать! — выругался Дыба, поднимаясь. Отправился на кухню, щелкнул плитой. Конфорка озарилась венцом синих болотных огоньков. Олег открыл шкаф над раковиной и принялся сбрасывать содержимое на столешницу — там, в глубине, должен лежать травяной сбор, подаренный Алевтиной Михайловной. «Сама сушила, — говорила она тогда. — Ты, Олежа, как плохо
