всегда безмятежном лице.
Я нехотя разжал объятия, давая ей пространство. Опустив взгляд на свою насквозь промокшую на груди рубашку, я тихо хмыкнул, пытаясь стряхнуть повисшее в воздухе тяжелое напряжение.
– Знаешь, Хаос, – я по-доброму усмехнулся, осторожно заправляя прилипшую влажную прядь ей за ухо, – если твоей целью было безнадежно испортить мою лучшую рубашку, могла бы просто вылить на нее кофе.
Анархия подняла голову. Заплаканные, покрасневшие глаза встретились с моими, но вместо смущения в них вдруг вспыхнула такая искра, что я осекся. Она не произнесла ни слова. В один миг ее пальцы мертвой хваткой вцепились в воротник моей рубашки и с неожиданной силой рванули меня на себя.
Я даже не успел сделать вдох, как ее губы жестко, даже почти свирепо впечатались в мои.
Мозг на долю секунды закоротило. Я замер, пораженный, словно громом, широко распахнув глаза от шока. На моих губах смешался солоноватый вкус ее недавних слез и что-то невероятно горячее. Это было, черт возьми, похоже на лобовое столкновение. Сердце пропустило один долгий, мучительный удар, а затем сорвалось в такой бешеный галоп, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку.
Секунду я стоял неподвижно, не зная, оттолкнуть ее или поддаться. Но когда осознание в полной мере охватило разум, я ответил, принимая эту девушку без остатка.
С ума сойти можно!
Мои ладони легли на ее лицо, большие пальцы скользнули по влажным от слез скулам. Мне захотелось никогда ее не отпускать, чтобы она оставалась здесь, так близко, что я чувствовал бы это сводящее с ума тепло, которое согревало и давало сил, вечность.
Эта великолепная девушка со льдом вместо сердца действительно меня поцеловала!
Сердце в груди билось с дитчайшей скоростью, но, богом клянусь, в тот момент мне было плевать. Если оно решит остановиться прямо сейчас – это будет лучшая смерть из всех возможных.
Я чуть склонил голову, углубляя поцелуй. Ее ладони наконец разжались и отпустили мой многострадальный воротник. Мне показалось, она сейчас обнимет меня или что-то вроде того, но вместо этого Анархия лишь оттолкнула меня вдруг в грудь, отстраняясь.
Я что-то сделал не так?
Меня мгновенно оторвало от ее губ. Я бы не смог оторваться сам. Это потребовало бы силы воли, сравнимой с попыткой остановить несущийся товарный поезд голыми руками.
Мы замерли в паре сантиметров друг от друга. Оба тяжело дышали, ловя ртом воздух. Я растерянно смотрел на нее, пока моя грудная клетка разрывалась от чувств, а перед глазами все плыло от их переизбытка.
Анархия коварно усмехнулась. Ее губы – припухшие, влажные и покрасневшие – были слегка приоткрыты, а на скулах горел совершенно очаровательный румянец.
– Тебе пора, – просто сказала она. – Я хочу спать.
И всего-то!
– Мое эго сейчас раздулось до размеров Юпитера, а ты говоришь мне уходить? – возмутился я.
Она моргнула, все еще глядя на меня огромными, потемневшими от эмоций глазами, в которых плескалось что-то вроде дикого восторга.
– Пока, Деймос, – сказала она, возвращаясь в постель.
Я разочарованно смотрел на то, как ее тепло все покидает меня.
– Ладно, пожалеем судмедэкспертов. Иначе они будут рыдать от смеха, заполняя некролог. Представь только, каким он вышел бы. «Он откинулся от инфаркта на фоне шока, потому что его впервые в жизни поцеловала его жена, а она истекла кровью, порвав все швы в попытках засосать его насмерть». Согласись, для людей нашего круга эта смерть звучит как позорище. Парни не поймут.
Анархия замерла на секунду, переваривая сказанное. А потом вдруг издала короткий, совершенно искренний смешок, который тут же перешел в тихое шипение – смеяться ей тоже было больно.
– Придурок, – беззлобно выдохнула она.
И осторожно откинулась на свои подушки. Ее глаза все еще блестели от недавних слез, но сейчас в них не было ни льда, ни злости или колкости. Взгляд Анархии потеплел настолько, что, кажется, в этой холодной комнате наконец-то наступила весна.
А я стоял рядом и понимал, что ради этой полуулыбки готов на все.
* * *
– Мама снова звонила. – Ригас со злостью швырнул телефон на стол. Гаджет жалобно звякнул, проскользив до моей тарелки. – Она и тетушка Метаксия сходят с ума на фоне паники.
– Их можно понять, – мрачно отозвался Эррас, методично нарезая стейк. – Архонты до сих пор у турок и хрен знает, что с ними там делают. Связи с ними нет уже третью неделю. Наши матери остались в городе одни, и они до смерти напуганы.
– Напуганы – это мягко сказано. Они в истерике. Перехватывают наших людей, допрашивают, пытаются выяснить, что происходит на границе. Они вызывают к себе начальников охраны и требуют отчетов… Если мы не успокоим их, они поднимут на уши весь город. Этого нам не нужно.
Мы втроем сидели в столовой. Настоящий семейный обед наследников Домов: куча дорогой еды, которую никто толком не ест, раскаленные от звонков телефоны и напряжение, которое почти ощущалось физически.
Я уставился в свою чашку с остывшим чаем. Физически я находился здесь, слушая, как кузены пытаются решить проблему с обезумевшими от страха и неведения матерями, но ментально…
Ментально я все еще был в спальне на втором этаже.
На моих губах до сих пор фантомно горел вкус соли и страсти. Стоило мне закрыть глаза, как я снова чувствовал, как ее пальцы сжимают мой ворот.
Я машинально потер нижнюю губу большим пальцем, сдерживая идиотскую улыбку.
– Эй! – Эррас пощелкал пальцами у меня перед носом. – Ты вообще с нами? Ты пялишься на эту чашку так, будто на ней показывает порно… Нам нужно что-то делать с тетушками, пока они не сорвали нам все дело своими допросами!
– А… – Я моргнул и откашлялся. – Может, запрем их?
Эррас хохотнул:
– Осмелишься запереть свою матушку?
Ригас провел рукой по блондинистым волосам, а затем потер переносицу.
– Не будем мы никого запирать, Деймо. Это дурацкое предложение.
– Тогда нужно дать им какую-то информацию, полуправду, чтобы они успокоились и
