– Ты видишься с Дмитрием?! – Рудольф напрягся и одновременно хищно изогнулся.
Потом вытянул указующе-обвиняюще руку, и в результате всего этого сделался необыкновенно похож на заряженный стрелой лук. Сережа рассмеялся.
– Ты помнишь: Дмитрий пытался расстроить мою помолвку, оклеветав меня перед государем. Но за меня заступилась великая княгиня, и Дмитрий остался с носом. Он прискакал ко мне – рыдать или драться, я так и не понял. Мои родители в предчувствии свадьбы проявили неожиданную для них решимость и буквально спустили его с лестницы. Он вышел под дождем, в обвисшей черной альмавиве, с непокрытой головой, его мокрые кудри блестели в свете фонаря… Уже садясь в карету, он оглянулся, поднял взгляд наверх… Я стоял за занавеской в окне бельэтажа и плакал. Мои слезы казались мне самому сладкими, как ликер… Мы разорвали отношения, я женился…
– Да, да… А потом?
– А потом в дело, конечно же, вступила Юленька, – с довольной ухмылкой сказал молодой князь. – Она узнала о нашей нежной дружбе и о ссоре накануне свадьбы, и сказала, что разбрасываться такими знакомствами – это непозволительное расточительство, да и детская дружба немалого стоит, и я должен только согласиться с этим, а все остальное она берет на себя. Я, как ты знаешь, всегда был необидчив, и конечно же – согласился…
– Ты – негодяй! – злобно не то прошипел, не то всхлипнул Рудольф. – Ты избегал меня больше года, ссылаясь на свою жену, мы виделись только на маневрах или в клубе за карточным столом, и вместе с тем, ты с ним…
– Юлия с Дмитрием, его сестрой и их родителями очень хорошо сообщаются, обсуждают театральные постановки, а также прически и украшения дам, их посетивших. Дмитрий сейчас собирает свою библиотеку, Юлия весьма начитана, им всегда есть о чем поговорить… Ты хочешь присоединиться? Я могу об этом подумать.
– Я тебя ненавижу!
– Ну разумеется, мой дорогой. А теперь, когда мы это окончательно выяснили, пойдем-ка наконец выпьем и обсудим одно дельце… Знаешь, я задумал интересный прожект: что ты скажешь, если нам с Юлией как следует отпраздновать вторую годовщину нашей свадьбы? Мне уже давно не хватает настоящего, нашенского праздника и… тебя… На моей свадьбе с этими скоморохами ты был просто великолепен… Единственное светлое пятно, есть, что вспомнить…
Глаза Рудольфа увлажнились от похвалы, рука-стрела опустилась, из лука ушло все напряжение.
– Ты же знаешь, Сережа, что я – в твоем распоряжении. Но что конкретно ты хочешь? Есть ли у тебя, помимо интерьеров, в которые я заведомо не суюсь (там хватит тебя и твоей жены)…?
– Вот именно, что – есть! Есть, Рудольф! – оживленно воскликнул молодой князь. – Взгляни-ка вот сюда, и еще вот на эти газеты, я здесь отчеркнул – это на французском, это на немецком (я забыл, ты читаешь?), а вот тут – на польском языке. По всему выходит, что она, эта танцовщица, – русская, и еще – наша старушка Этери ей и в подметки не годится. Последние выступления – в Казани, так что сейчас она, получается, должна быть где-то в России. Я хочу, чтобы она танцевала на моем празднике. Ты возьмешься ее найти и уговорить? В расходах я тебя совершенно не ограничиваю, по газетам понятно, что она далеко не нищая. Возможно, она захочет не деньги, а какую-нибудь побрякушку с историей, женщины на них обычно падки более всего прочего (а может быть, это у меня уже от Юленьки перекос мыслей). Намекни, что это тоже можно устроить… Возьмешься?
– Ну разумеется возьмусь… Для тебя… – со сложным выражением на длинном лице промолвил Рудольф.
– Отлично! Замечательно! Боже мой, как давно я как следует не веселился! – Сережа совершенно по-детски захлопал в ладоши и обнял приятеля.
Высокие старинные часы пробили два часа ночи. Клуб затих. В зале с зелеными столами остались только крупные игроки. В ресторане служители меняли скатерти и убирали огарки свечей. Пахло мылом и пролитым портвейном.
– «…Я вновь обманываться рад», – перефразируя, пробормотал себе под нос Рудольф, увлекаемый молодым князем в клубный буфет, который был открыт всю ночь.
* * *
Точно по слову поэта: средь шумного бала, случайно… Ну, пусть не совсем бал, да и случайностью это не назовешь: оба приехали поздравить с именинами старую графиню, общую родственницу, повинуясь истертым, но живым еще клановым узам. Но главное – они все-таки встретились. В старом особняке, пропахшем лампадным маслом и сушеными яблоками, с крутыми скрипучими лестницами и холщовыми обоями, расписанными маслом… где когда-то они играли в прятки, а потом уединялись в тесных проходных комнатах, чтобы тайком поцеловаться.
Безошибочным взглядом женщины она с самого начала оценила теперешнюю расстановку сил: он возмужал, она уже прошла пик молодости и свежести и начала увядать. Деревенский загар шел его смугловатому лицу, у мягких прежде губ появились твердые вертикальные складки. Выражение лица – стоическое, то есть: «На сем стоим и стоять будем. Но зачем?»
Рассудком выбрала тон разговора: родственно-доверительный. Воспоминания детства, невольно как будто вырвавшиеся полупризнания – а-ах! – пальчики к губам… – но, впрочем, какие секреты между кузеном и кузиной!
С удовлетворением увидела, что он – без всяких расчетов, по-прежнему ест глазами, увядания по-видимому (она старалась!) не замечает.
– Юлия… Юлия… – он смаковал ее имя, как драгоценное вино из столетнего погреба.
– Ах, Алекс, я так рада тебя видеть! Ты чудесно выглядишь, совсем взрослый, хотя мне, признаюсь, немного жаль того влюбленного в меня мальчишки… Как давно это было!
– Прямо сейчас, – сказал он. – Ты счастлива? У тебя ведь теперь есть все, о чем ты когда-то мечтала…
– В общем-то да, – задумчиво скосив глаза, словно перелистывая страницы невидимой записной книжки, сказала Юлия. – Я избавилась от родного дома, ежедневного созерцания своих драгоценных родителей и их скандалов – это уже много. Потом – деньги, драгоценности, возможность бывать в свете, путешествия за границу…
– Ты вообще не упоминаешь о муже. Он действительно, как когда-то говорила мне Надя Коковцева, – только средство?
– Ну разумеется. Так же, как и я для него. Здесь все, можно сказать, по-честному, и мы с князем в расчете.
– Ты счастлива? – упрямо повторил Александр.
– Что есть счастье? – Юлия пожала плечами. – Покой? Возможность не думать о завтрашнем дне? Может быть, приношение кому-то пользы или, еще более того, борьба за свободу народа, как считает, например, та же Надя? Сколько людей, столько и мнений. А ты, кстати… ты полагаешь себя счастливым?
