– Ты вообще не упоминаешь о муже. Он действительно, как когда-то говорила мне Надя Коковцева, – только средство?
– Ну разумеется. Так же, как и я для него. Здесь все, можно сказать, по-честному, и мы с князем в расчете.
– Ты счастлива? – упрямо повторил Александр.
– Что есть счастье? – Юлия пожала плечами. – Покой? Возможность не думать о завтрашнем дне? Может быть, приношение кому-то пользы или, еще более того, борьба за свободу народа, как считает, например, та же Надя? Сколько людей, столько и мнений. А ты, кстати… ты полагаешь себя счастливым?
– Нет, – твердо ответил Александр. – Мое счастье без тебя невозможно.
– Ах боже мой! – по-кошачьи поморщилась Юлия, скрывая довольство. Это было именно то, чего ей не хватало. Пустые комплименты света, хотя в них не было недостатка, наскучили ей неожиданно быстро.
Более того. Недавно, наблюдая из окна за грубой, но веселой игрой младшей кухарки и ухаживающего за ней конюха, она вдруг испытала странное и пожалуй что испугавшее ее чувство… Она вдруг представила себя на ее месте! Себя, княгиню Юлию Бартеневу, в девичестве фон Райхерт! Было от чего взволноваться…
– Но расскажи лучше, как ты живешь! Про мою нынешнюю жизнь можно прочитать в любом французском романе, или уж у графа Толстого в «Войне и мире», там, где «мир» и по-французски…
– Хм-м… – усмехнулся Александр. – Граф что-то писал о содомитах? Я упустил… Может быть, потому, что читал в основном «войну»?
– Пфу! Алекс! – Юлия сильно ударила мужчину перчатками. Он не шелохнулся и не убрал усмешки с лица. – Ты стал совсем деревенщина!
– Безусловно, ты права. Я огрубел. Странно, если бы этого не случилось, учитывая то окружение, в котором я живу.
– Что ж нынче в Синих Ключах? Твоя жена? Дочь?
– Про мою жену ничего не известно уже почти два года. Я даже не знаю, жива ли она. Впрочем, сведений о смерти Любовь Николаевны ко мне тоже не поступало…
– Но деньги? – ухватилась за понятный ее разуму критерий Юлия. – Ты посылаешь ей деньги? Ее часть доходов с имения и прочее… Она же должна на что-то жить!
– Мне некуда посылать, Юлия. Я не имею и не имел от нее вестей. Деньги лежат в банке. Если Люба так и не найдется, их унаследует Капитолина.
– Тогда она точно мертва. Или безнадежно лишилась ума, так, что позабыла все на свете, – с немалым удивлением Юлия обнаружила в своей душе даже нотку жалости к пропащей Любе. – Без денег нельзя жить нигде. Но ты, получается, наконец свободен от Осоргиных?
– На что мне такая свобода?
Ей хотелось, чтобы он сказал: «без тебя». Но он заговорил о другом.
– Синие Ключи – организм, личность. Люба говорила мне об этом когда-то, но я не слушал и не понимал ее. Теперь сталкиваюсь, даже борюсь с этим организмом едва ли не ежечасно. Они все, оно всё – и я… Иногда, даже довольно часто, мне удается победить, повернуть по-своему. Но на это уходят все мои силы…
– А твоя дочь?
– Капитолина разрывается между нами. Ей хочется полюбить меня, ведь она фактически не помнит своей матери. Мне жаль ее. Но она похожа на Любу…
– Что, тоже безумна?! – с искренним испугом воскликнула Юлия.
– Нет, нет! Она совершенно разумная девочка, а учитывая все привходящие, так и очень развитая для своих пяти лет – умеет, к примеру, читать, отлично ездит верхом… Когда я говорил о ее сходстве с матерью, я имел в виду другое: вот эту Любину глубокую, но никому в сущности не понятную эмоциональность. Капа все время что-то сложно и, должно быть, интересно переживает… Но что? Впрочем, проистекающие из ее переживаний поступки куда менее экстравагантны, чем у матери…
– Да уж хочется надеяться! – нервно усмехнулась Юлия. – До сих пор помню, как она насыпала мне в суп маргариток!
– Это была дань восхищения твоим совершенством! – рассмеялся Александр. – А вот мне, когда я только появился в усадьбе, она напустила в постель лягушек! Я лег, а там, под одеялом – мокро, скользко и все шевелится…
– Бр-р! Я бы сама рехнулась! Ненавижу змей, жаб и лягушек! А сумасшедших, честно признаться, попросту боюсь. Когда вижу их (особенно детей!), сразу начинаю сомневаться в существовании божественной благодати… В общем и целом, как я понимаю, можно только радоваться, что твоя жена тебя покинула. Я бы тоже не возражала…
– Не возражала против чего?
– Если бы князь Сережа отправился в какое-нибудь далекое путешествие… Как Максимилиан. Кстати, он еще не вернулся? Где он вообще?
– Нет. Не знаю.
– Вы поссорились? Жаль. А были так дружны когда-то.
– Я бы не назвал это ссорой. Просто – мы разные оказались люди, накопилось непонимание, разошлись пути. Так бывает.
– Да, разумеется, но все равно жаль. Наши с тобой пути тоже разошлись…
– И это – жаль? – он спросил отвернувшись, подчеркнуто ровным тоном. Ее это ни на секунду не обмануло.
Она помедлила, продлевая эмоцию, как смакуют редкое блюдо. Он не выдержал паузы.
– Так тебе жаль?
– Да.
Он помолчал, усваивая услышанное. Потом повернулся, шагнул вперед. Ее тело приготовилось к объятиям, а память услужливо высветила дворовую картинку с весело повизгивающей кухаркой и хлопающим ее по заду конюхом.
Но он только поцеловал ей руку.
* * *
Глава 29,
в которой Максимилиан Лиховцев обращается за помощью к Аркадию Арабажину, а княгиня Юлия Бартенева завидует младшей кухарке.
– Аркадий Андреевич, к вам гость пожаловал! – Аполинария Никитична громко постучала в дверь.
– Входите, пожалуйста, – Аркадий отложил последний том «Медицинского вестника», в котором с карандашом в руках изучал эпидемиологический, по губерниям, обзор, и взглянул удивленно – он никого не ждал.
На мгновение пришла в голову радостная мысль: без объявления, оказией приехал из Петербурга Адам. Но тут же растаяла – это было решительно невозможно: Соня вот-вот должна родить второго ребенка, недомогает, к тому же конкурс на место преподавателя в Бехтеревском институте, хлопоты о старшем мальчике…
Его как будто бы внесло струей воздуха. Лицо в оправе светлой вьющейся бороды. Глаза вспыхивают искрами, как магниевые опилки в огне. Знакомая, почти гипнотическая для собеседника манера разговора – на повышающемся тоне, с вопросом в конце.
– Здравствуйте. Простите, я вас побеспокоить решился, но если бы не крайняя необходимость, поверьте, никогда… Позволите ли вы?
Узнал в первую же секунду, где-то на третью вспомнил имя.
– Максимилиан… Максимилиан Лиховцев. Присаживайтесь, конечно. Чему обязан?
– Я хотел бы поговорить с вами о Любе. Люба Осоргина или уж Кантакузина, как вам угодно. Вы ведь принимали участие в ее судьбе, всегда, всегда… Теперь не откажетесь?
