— Не могу припомнить ничего такого, государь. Возможно, следовало бы спросить господина Кольбера, чем я перед ним провинилась и почему он обрушивается на меня с такой беспощадной силой…
— Не думаю, чтобы у него были малейшие основания сводить с вами счеты, герцогиня, или в чем-то вас упрекать, не считая вашей дружбы с недавно арестованным нами Фуке. Но чтобы на этом основании предпринимать такие серьезные действия…
— Друзья господина Фуке подвергаются в последнее время дурному обращению, ссылка, тюрьма и так далее. Господин Кольбер дает волю своей ненависти, позволяя себе, пренебрегая законом, самолично рыться в личных бумагах бывшего суперинтенданта, в том числе в письмах женщин. Я, впрочем, с господином Фуке никогда не переписывалась, поэтому моих писем там оказаться не могло…
— Подождите, мадам! Как я погляжу, вы пользуетесь этой возможностью, чтобы обвинять в различных грехах человека, которого я ценю. Не исключено, что он превышает свои полномочия, но только из рвения лучше послужить короне, а не из ненависти, о которой вы говорите!
— Государь! — вмешался Бофор. — Неужели ваше величество считает, что кто-то способен в это поверить? Всем известно, что Кольбер ненавидит Фуке, однако король не предоставляет нам чести обсуждать с нами эту тему. А ведь это находится в связи с судьбой невинного ребенка, сына подданной, преданной ему еще больше, чем Кольбер…
Взгляд короля стал угрожающим.
— На вашем месте, господин герцог, я бы поостерегся напоминать о вашей дружбе с заключенным!
— Мы трудились вместе на благо обороны морских рубежей Франции и совершенствования ее флота, то есть на ваше величество, но дело не только в этом. Вы, государь, давно знаете госпожу герцогиню де Фонсом, как и меня. Вам известно, что мы с ней обладаем схожим недостатком, подружившись с человеком, мы сохраняем преданность ему, даже когда от него отворачивается удача, что в данном случае превращает нас в заговорщиков. Справедливость короля ценна нам не менее, чем его персона.
Людовик XIV переводил взгляд с этой неотразимой женщины, полной достоинства, на герцога, словно вышедшего из романа, которого он сотни раз проклинал во времена Фронды, но которым не мог не восхищаться.
— Господин де Гевр! — позвал он.
Перед ним тотчас предстал капитан гвардейцев.
— Господин Кольбер в замке?
— Да, государь. Думаю, что да…
— Пусть немедленно пожалует сюда!
Король поднялся и подошел к одному из окон кабинета, выходившему на сад Дианы. Там горела желтизной осенняя листва, цветы, которым оставалось жить считанные дни, выглядели еще прекраснее, чем в разгар лета, под безмятежными голубыми небесами. В кабинете стояла мертвая тишина. Ей тоже не суждено было долго продержаться.
Кольбер, пронюхавший о событиях, которыми завершилась месса, уже подкрался совсем близко, и маркизу де Гевру не пришлось его долго разыскивать. Прошло всего несколько минут, и он явился на царственный зов, держа по обыкновению под мышкой портфель. Казалось, он не в состоянии расстаться с этим предметом, подчеркивающим его служебное рвение и придающим ему солидности. Портфель нередко бывал набит бумагами…
Жану-Батисту Кольберу исполнилось к тому времени 42 года, он был высок ростом и не худ. Все в нем — крупные черты лица, глаза, усы и коротко подстриженные черные волосы — не внушало приязни, а скорее вызывало неосознанный страх, ибо в нем угадывалась грозная натура, отмеченная, как до него у Ришелье, неумолимостью. Однако, сильно смахивая на корявый валун, Кольбер на самом деле обладал острым умом, который мог бы претендовать даже на гениальность, если бы не недостаток чувствительности и тонкости. Сжигаемый честолюбием, жаждой власти и богатства, он открыто демонстрировал свою решительность, способную сметать любые преграды, и удовлетворение, которое ему доставила жестокая победа над Фуке.
Войдя, он приветствовал по всем правилам короля, герцогиню и двух других дворян. При виде Бофора его глаз недобро сверкнули.
— Господин Кольбер, — обратился к нему Людовик XIV, — я вызвал вас, чтобы вы выслушали странный рас сказ присутствующего здесь господина аббата Резини. Для пущей ясности добавлю, что аббат является наставником молодого герцога де Фонсома.
Бедняге аббату пришлось снова излагать все, что он видел и слышал. Сильви опасалась, как бы он совсем не стушевался под испепеляющим взглядом черных глаз Кольбера, однако маленький аббат, знакомый с сильными мира сего только по сочинениям Тита Ливия и не привыкший к встрече с живыми королями и министрами, с большим достоинством исполнил свою миссию и снова воспроизвел изобличающую реплику похитителей.
— Как вы все это объясните, господин Кольбер? — спросил король с деланной небрежностью.
— Никак, государь. Мы с госпожой герцогиней де Фонсом незнакомы, она не причиняла мне никакого зла, а у меня нет привычки мучить детей.
— С каких же это пор? — взорвался Бофор с плохо скрываемой ненавистью. — Если бы не господин де Бранка, который спас именем ее величества королевы-матери детей вашего бывшего патрона, вы бы собственноручно утопили их, как щенков!
— Повторяю, оставьте господина Фуке там, где он находится! — прикрикнул король, стукнув по столу кулаком. Глянув на запись, сделанную несколькими минутами раньше, он продолжил, — Среди ваших друзей, Кольбер, фигурирует некий… Сен-Реми, Он предъявляет права на наследство покойного маршала, герцога де Фонсома…
— Действительно, некоторое время назад, вскоре после бракосочетания вашего величества, я принял этого господина. Он прибыл с одного из Островов — Сен-Кристоф, если не ошибаюсь. Разговор был коротким, и речь в нем не заходила ни о каких претензиях на какой-либо титул.
— Зачем же было его принимать?
— Вашему величеству известно о моем интересе к дальним землям, в особенности к Карибским островам, ввиду возможности развития торговли. Неудивительно, что я счел полезным выслушать человека, приплывшего с острова Сен-Кристоф.
— Чего он хотел? — Находясь в стесненных обстоятельствах, он искал места — возможно, на другом судне. К тому же за него замолвила словечко дама, делающая мне честь своей дружбой.
— Кто она?
— Госпожа де Ла Базиньер.
Сильви тихонько вскрикнула. Все дружно посмотрели на нее.
— Вы знакомы с этой особой? — спросил король.
— О да, государь. Мы одновременно были фрейлинами королевы, матери вашего величества. Она могла бы рассказать о ней больше, чем я. В те времена она звалась мадемуазель де Шемеро. У меня остались о ней дурные воспоминания, которыми я не хотела бы обременять ваше величество.
