и ждал, обхватил обеими руками, еще крепче, и молвил:
– Не уедешь.
Ее ладошки перестали упираться, отталкивать, отпихивать, как что-то чужое и страшное. «Синяя Спина», – нежданно вспомнил он.
– Не посадишь в клетку, – ответила она тихо.
И вновь принялась рваться из его рук. Петр вместо того, чтобы убедить женку, напомнить, кто владеет плотью ее и душой, покорять вновь и вновь, здесь, в чужой темной бане, унять наконец свой голод… А он взял да отпустил.
Слушал топот – она, легкая, маленькая, всегда ступала тяжело, ежели злилась. Топот затих, словно женка затаилась. Петр стряхнул с себя оцепенение – в соляной столп обратился! – и пошел вслед за ней. Женка сидела в предбаннике, в самом темном углу, средь веников, что бугрились на стенах, словно спина неведомого чудища.
– Нютка, чего же ты? – молвил он.
И нежданно сел рядом со своей пташкой, любимой женкой. И, отгоняя от себя паскудное имя «Ромаха», зашептал что-то ласковое, успокаивающее. То, что вовсе не пристало суровому казаку, десятнику, исшрамленному и нежалостливому.
– Без тебя да без детей мне смерть – будто не знаешь.
Сжимал в своих горячих ладонях ее холодные руки.
Как бессмысленна их ссора, пустая, что выросла из россказней младшего братца, из молвы, нежданно пронесшейся по Верхотурью, из смешков тех, кто вовсе и не знал его жизни, из виновато потупленных глаз женки.
Отчего мы не живем по своему сердцу, своей воле, своим желаниям, а слушаем кого-то да подстраиваем свой шаг под чей-то? Ведь не мог поверить, что женка его – милая, искренняя, порывистая, – сотворит подобное. Не мог – а поверил. Наказывал ее своим недоверием, яростью – и чуть не потерял.
Иная пташка и верно как в клетке: некому ее спасти, открыть дверцу. А у женки такой отец, что вызволит ее откуда угодно да сам порубит всех мечом, хоть и однорук.
– А кажется по-иному, будто тебе со мной жизни нет. И мне нет. – Руки ее дрогнули, словно крылья той самой пташки.
– Глупая! – Язык его будто не мог молвить ничего связного. – Соскучился я по тебе.
И медленно да ласково, чтобы не спугнуть, приник к жене, смяв длинные юбки. Коснулся губ ее своими, вспомнил вкус, ягодный, чуть пряный. Погладил округлое бедро, почти задохнулся от того, что поднялось внутри – от неистового, ураганного желания стянуть с лавки, распластать прямо здесь, на полу, тут же, без промедления вторгнуться в нее, напомнить ей, кто муж. Так и надобно делать.
Но пташка его сразу бы улетела на волю. Или принялась щебетать жалобно.
Петр Страхолюд, сдерживая страсть свою – дьяволом взращенную, Господом не видимую, – целовал и целовал женку. Гладил грудь ее через сарафан и две рубахи, стаскивал с ее послушно раскинутых ног шерстяные чулки, руками проделывал тот путь, о коем мечтало его яростное естество. Нащупав на бедре ее старый, чуть заметный шрам, подумал: его женка, и никому не отнять ее.
А потом наконец исполнил желаемое, да сдерживал себя, словно не соскучился по любимой женке. И долго ловил ее стоны, ее жадные руки на своей шее.
Такой Нютку еще не видал. И себя таким не помнил.
* * *
Спустя седмицу Петр Страхолюд, Афоня Колодник и другие казаки с семьями своими и скарбом вернулись в Подгорье, в родную слободу.
Иртыш поразбойничал на славу: разрушил заплоты и клети, размыл пашни и огороды, раскидал по дворам тряпицы, черепки битой посуды, палки да ветки, бурьян, выдранный с корнями, гнилье и всякий хлам. Оставил после себя такую неурядь, что хозяева с утра до ночи колотили, мели, сушили избы, хлева, овины да задабривали намокших и злых домовых.
Петр успевал больше прочих. Сусанна словно видела его сразу в нескольких местах – и на своем подворье, и у Афони, и у прочих соседей. Работал он так ловко, сноровисто, умеючи, что она невольно любовалась им, хотя средь разора и бабьих всхлипов было вроде и не до того.
Он выравнивал тын, латал прохудившиеся сараюшки, вычерпывал водицу из погреба. Зарывал собачьи кости, что река принесла прямо к их воротам (Полюшка, увидавши, испугалась да принялась плакать), тут же колол дрова. Им повезло, что изба стояла на подклете. Поленница, сенник, дровяник да прочие строения были на возвышении – двор почти не пострадал от наводнения.
Княтуха и ее лопоухий теленок топтали копытами жидкую грязь, мычали недовольно, словно бояре, заселившиеся в черную избу. Звонко лаял Полюшкин щенок. Вместе с Белоносом, старым да ретивым псом, они носились по двору, словно не узнавая его.
Потихоньку жизнь стала налаживаться.
Печь разгоралась неохотно, чихала, дымила, ругала хозяев, что надолго оставили ее одну. Сусанне и сынкам потребовалось немало времени, чтобы уговорить кормилицу. И когда живой огонь наконец заплясал на дровах – не сырых, нарочно взятых с самой верхушки поленницы, но все ж волглых, пропитанных столько дней стоявшей сыростью, – вместе с ним заплясала и Сусанна. А глядючи на матушку – и Фомушка с Тимохой, смешно, подскакивая, словно птенчики.
– И я! – завопила Полюшка, подбежала к матери, запросилась на руки.
Такими их и застал Петр Страхолюд, решивший освежить пересохшее горло ягодным квасом.
– Ишь вы какие плясуны! – удивленно протянул он.
Мальчонки замерли, боясь, что строгий отец примется кричать да ругать за веселье посреди разорения. Тимошка даже отошел тихонько к стеночке – думал, что она защитит.
– Гляди, как разгорелась. Соскучилась по нам, – сказала Сусанна. Погладила печной бок и улыбнулась мужу, открыто, освободив наконец душу от греха и вспоминая, каким сладким было примирение.
– И правда славно, – молвил он и, вопреки всякому обычаю, прижал к себе женку посреди дня, поцеловал так звонко, что засмеялись дети.
* * *
Возле ворот усадьбы Петра Страхолюда стояли две телеги, запряженные меринами – гнедым и темным, будто подпаленным. Вокруг бурлила суета, приятная, радостная.
Волешка с Карпушей подавали, Петр с Богданом принимали пузатые мешки, тащили к овину, крякали довольно и вновь шли к телегам. Тут же, рядом с горой мешков, бегали Фома и Тимоха. Им, мелким, настоящего дела еще не доверяли, но велели сидеть рядом, глядеть, нет ли на мешках прорех, не развязались ли; беречь от кур, что уже квохтали неподалеку, присматриваясь к сладкому зерну.
– Эк вам повезло! – протянул старик, что проходил мимо. Не он первый останавливался у ворот и вглядывался в урожай, что в нынешнюю непогодь был на вес золота.
– Все Карп. Он рожь сберег, – отвечал Петр.
Гулящий довольно улыбался и резво, будто молодой, хватал мешки.
– Так я чего, свет-хозяин, –
