Наталья Соловьёва - Жизнь за ангела

 - О чем в основном говорит? Что больше всего интересует?

 - Говорит, конечно, много, но в основном на отвлеченные темы, о ерунде всякой. Я не слышал почти, чтобы он говорил о политике, редко, за исключением, конечно, того, что он сказал, что не поддерживает политику Гитлера и даже готов перейти на нашу сторону. Спрашивал, что с ним будет? Куда его отправят? Когда я сказал, что его могут отправить в лагерь для военнопленных, в Сибирь, он только спросил, как кормить будут. Даже пошутил, что останется там, если ему понравится, девушку найдет, которая его согреет.

 Зам комдива усмехнулся.

 - Ладно, надо будет еще с Катериной поговорить. Когда вернетесь, пришлите ее ко мне.

 - Хорошо.

 Через некоторое время к комдиву зашла Катерина.

 - Можно войти? Здравствуйте Владимир Николаевич! Мне сказали, что вы меня звали?

 - Да, проходи, Катюша садись, разговор у нас будет неформальный.

 - Я слушаю.

 - Тебе удалось наладить контакт с пленным. Мне надо знать, о чем он думает, что говорит, что спрашивает, как себя ведет, какой у него характер?

 - Ну, вообщем, ведет себя пока нормально. Сначала конечно какой-то подавленный был, переживал, а потом оживился, разговорчивый такой стал. Глазки мне строит, партизанкой меня называет, шутит, анекдоты рассказывает. В последнее время так трындит, что рот не закрывается, хлебом не корми, только дай поговорить.

 - О чем говорит?

 - Как сказать? – она пожала плечами. - Ничего особенного. Говорит, что работал журналистом, заканчивал берлинский университет, факультет журналистики и иностранных языков. Жена у него умерла, есть дочка. Бабушка русская из Одессы, дед поляк, уехали в Польшу в 17-м году, отец немец.

 - Ну, это мы в курсе. Не обижает тебя?

 - Нет, раз только ведьмой назвал, но в шутку. А вообщем вроде и не злой, обычный, парень как парень такой же как все, простой, общительный, с чувством юмора.

 - Я так понял, что не равнодушен он к тебе? Так что смотри! Какие вопросы задает? Спрашивал о том, в какой он части? Номер дивизии? Сколько человек? Еще что-нибудь? Вел себя как-то подозрительно?

 - Нет, этого не спрашивал. Спросил, только, как командира зовут. Еще спрашивал, что с ним будет, куда его отправят, больше ничего.

 - Ясно. Ладно, Катюша, спасибо, можешь идти, но все равно, будь с ним осторожна.

 Поговорив по душам с зам комдива, Катя вернулась. Увидев Катюшку, я снова заулыбался.

 - Катюша!

 Что бы развесить ее немного, напел ей песенку:

 Но на лице девушке заметил какую-то настороженность, которую мгновенно уловил.

 - Катя! Катрин, что-то случилось?

 - Нет, все в порядке.

 У меня закралось чувство, что она что-то скрывает.

 - Катя, не обманывай меня, я все чувствую! Что-то не так? Скажи мне, пожалуйста!

 - Я же сказала, ничего не случилось, – ответила девушка.                                                

 - Я тебе не верю.

 При всем при том, я был неплохим психологом и чувствовал людей, поэтому понимал, когда мне лгут. Обмануть меня было практически не возможно. Наверное, что-то случилось? Но я больше не стал ее допытывать, это было ни к чему.

 - Хорошо, не хочешь как хочешь.

 Мне стало скучно, и я решил, хоть как-то отвлечься. Должен же я был что-нибудь делать?! Книг в санчасти практически не было, только некоторая медицинская литература, которая меня не интересовала.

 - Катя, у тебя есть бумага и карандаш?

 - Зачем тебе?

 - Просто, мне скучно. Хочешь, я тебя нарисую?

 - А ты умеешь?

 - Конечно.

 Хорошим художником, я не был, но рисовал вполне прилично.

 - Хорошо, я сейчас посмотрю.

 Она вернулась с карандашом и листочком бумаги.

 - Ты садись на стул, посиди немного, хорошо?

 - Ладно.

 Катя присела рядом на табуретке. Положив листочек на книжку, я начал малевать.

 - Не двигайся пока.

 - Мне уже надоело. Ты скоро?

 - Еще немножко. Подожди, я сейчас.

 Прошла еще минута…

 - Все, можешь смотреть.

 - Это я?

 - Ты. А что не похоже?

 - Не знаю. Ничего, у тебя получается! Ты где так научился?

 - Я сам.

 - Подожди, – она показала рисунок доктору. – Григорий Яковлевич, посмотрите как меня нарисовали!

 Я конечно старался.

 - Хм? Похоже. И кто тебя так рисовал?

 - Ганс.

 - Ганс? Это он так умеет?

 - Ну, да.

 - Надо же, неплохо получается, – сказал доктор.

 Прослушав сводки за 17-е мая, я понял, что снова ничего существенного не произошло. Это меня скорее настораживало, чем ободряло. Слишком тихо, так долго не могло длиться, если что-то скоро произойдет, то это будет кошмар! Побоище будет жестоким, не на жизнь, а на смерть. Впрочем, меня это не касается, вряд ли я больше возьму в руки оружие. Отправят меня в лагерь, дадут кирку с лопатой, покормят баландой, война рано или поздно закончится, скорее не в пользу Германии, если от тифа или еще какой-нибудь заразы не сдохну, вернусь домой. Так я, по крайней мере думал. Хотя, если б я знал, индюк тоже думал!

 - Опять ничего существенного не произошло, все одно и тоже, - сказала Катя. - Когда уже дадут вам как следует?!

 - Ты у меня это спрашиваешь?! Я откуда знаю?

 - Подожди, получите еще.

 - Спасибо, - ответил я, - мне уже досталось, так что мало не показалось. Впрочем, мне уже все равно, что будет. Хоть разнесите весь наш вермахт, скажу, что так им и надо! Надоело все…

 По радио снова передали песню.

 - Ганс, а на каком языке ты сейчас думаешь? - спросила Катя.

 - На русском. Черт, тьфу! Скоро немецкий уже забуду!

 Девчонка захохотала.

 - Совсем обрусеешь.

 Я и сам заметил, что все больше отвыкал от немецкого  языка, так как мне не приходилось на нем общаться, да и говорить на нем было не с кем, если все вокруг говорили только на русском. Повсюду была только русская речь! В конце концов, у меня даже акцент стал исчезать. Хотя, мы часто разговаривали с Катей, и я даже иногда обучал ее немецкому языку, она то и дело спрашивала, как по-немецки то, а как это.

 - Как по-немецки «спасибо»?

 - Данке шон!

 - А как «здравствуйте»?

 - Хале, Гутен таг.

 - «Извините»?

 - Фэрцайэн зи, энтшульдигэн зи битэ!

 - А любить, как по-немецки?

 - Либэн. Их либе дихь!

 - А по-польски?

 - Кохаю.

 Так, что через некоторое время, благодаря моим занятиям, она уже кое-что знала, по крайне мере самое простое.

 Без общения я действительно не мог, хлебом не корми, только дай поговорить! Так уж наверно я был устроен.