Думали, что случилось лихо, ан нет. Притащили, кинули на пол, устланный старой соломой.
– Ты чего? – спрашивали в один голос. Богдан что-то шептал над ранами, велел всем оставить в покое Ивашку.
Через день-другой он молвил:
– Молчал я. Чего сказать-то? Батогами били, опять спрашивали. Мин дэшмидем[93].
Казаки крестились, утешали товарища добрым словом – и каждый чуял, как серьезно их положение. Не шутки.
* * *
Утром Сусанна отправила Тимошку с едой для Ромахи: видеть мужниного младшего братца ей вовсе не хотелось.
– Нету, – сообщил Тимошка с какой-то грустью в голосе.
– Ужель? Туда и дорога, – равнодушно ответила Сусанна. И прогнала метелкой тоненький голосок внутри, что молвил: хоть с таким мужиком, а посреди зимы все ж легче. Страшное случится – и тогда одна с тремя каганьками…
Они, как всегда, чуяли ее состояние: угождали, пели, помогали. Хоть Фомка с Тимохой успели набедокурить, стащив у соседа волчью шкуру, изваляв ее в снегу да сотворив из нее чучело. Она хотела подступиться к ним с розгами, а сорванцы забрались на крышу да сидели там, пока сосед не прикрикнул на них, посулив оторвать головы.
– Михаил Соломенный[94], чего делать-то будем? – Ребятишки округляли глазенки, таращились на нее. Вот потеха.
– Несите тюфяк отцов.
Мальчонки долго возились, наконец приволокли. Сусанна вытащила пук соломы, молвила: «Сглаз прочь от мужа моего!», вытащила второй, какая-то букашка побежала по рукаву рубахи. Она тряхнула и повторила то же, будто бы и знала, что надобно говорить.
Скоро вся старая солома обратилась в прах. А новой, принесенной из сенника, набиты были тюфяки.
Посреди дня явился Ромаха. Не постучавшись, зашел в избу, сел к красному углу и молвил:
– Я вот что выведал. Слушай, невестушка. Винят их в государевой измене да сговоре с кучумовцами.
Сусанна только охнула и закрыла лицо руками. Как же так, Господь милосердный?
6. Ожидание
Минуло время.
Мужнин братец по-прежнему жил в клети. Был он тих, скромен, хватался за всякую работу, словно пытался выслужиться. Ромаха частенько уходил вечером, а потом от него шел сивушный дух. Сусанна морщилась, не привыкши к такому безобразию. Он меньше припадал на правую ногу, служил при остроге, отдавал зерно да соль хозяйке.
Только Сусанна видеть его вовсе не хотела. Отчего Ромаха рядом, а Петр далече?
Когда сердце месяц за месяцем выстукивает одно: «Что же будет?», совладать с гневом своим, с ощущением гнетущей и неотступной развязки, невозможно. Не раз кричала, проклинала всех – и Ромаху, и предателя Якимку, и Тобольск, и даже неизвестного ей татарчонка, коему не жилось, крысенышу, в теплой аманатской избе.
Так проводили осень и встретили зиму. Минуло Рождество и Крещение – а Петр и его казаки все ждали наказания. Домна придумала «идти к воеводе, заплаканными, сирыми да в рваных сарафанах», а их не пустили.
Все веселились на Масленицу. А Сусанна, Домна и Олена, Егоркина женка, несли блины, сыры, похлебки в темницу – и уповали, чтобы хоть какие-то яства добрались до казаков. Видеть их было запрещено – даже краем глаза. Домна хулила воеводу, тихонько, чтобы никто не услыхал.
Шли с Горы сначала молча, не решались жаловаться и делиться дурными думами. Домна все ж не выдержала, завела речь о том, кого еще попросить о заступничестве, вспоминала казаков, что остались живы-здоровы, натворив такого… В общем, всячески вдыхала искру надежды в своих соратниц по несчастью.
– Сусанна, скажи, мальчонка будет иль девка? – спросила Олена, поглаживая пузо. Вся Казачья слобода увидала, что у жены баламутного Егорки скоро народится дитя, и жалела бабу.
– Да не ведает она. Чего ты привязалась! – гаркнула Домна.
– Ведает! Сусанна, скажи, хоть тем отвлекусь от черных мыслей.
– Ишь, отвлечется она. Ты, макитра, лучше делом займись, рубашонки пошей…
– Дочка у тебя будет. Слышишь? – молвила Сусанна.
И Олена, что по велению грозной Домны успела уж отойти на десяток шагов, проворно подбежала – как и успела-то с таким пузом? – обняла Сусанну, а потом и Домну, молвила: «Спасибо, Господи».
– Чего радоваться-то? То ли купят ту девку, то ли жамкать будут на всяком углу. Или того хуже, помрет от тяжелой работы, – фыркнула Домна.
– А за государеву измену судить не будут, – ответила Сусанна.
И на том разговор закончился.
* * *
В начале Великого Поста пришли письма от родителей. Сначала читала батюшкино, писанное крупными буквицами, и сразу будто услышала его гневный голос. Сулил кары небесные всем подряд, звал дочку и внуков к себе: «Курбату только скажи – и с нами будешь», потом заверял, что скоро явится к дочке сам. Отец, крепкий, шумный Степан Строганов, постарел. И какие-то хвори терзают его, лишают силы.
Матушка писала мелко, словно бисером, о другом: как скучает по старшей дочке и проклинает расстояния, как хотела бы прижать к сердцу внуков и внучку: «Нюта, милая, жду тебя всегда». Заверяла, что молится за здоровье зятя сама, да вместе с Феодорой и Рыжей Анной. Иные слова расплывались – но сердце Сусанны тут же угадывало их и переполнялось виной. За столько лет – и не увидать родителей, а они ведь немолоды.
Потом шли строки о Гаврюшке, чудом обретенном сыне Матвейкином. Те семейные вихри казались теперь далекими и странными. Растет он при доме, сметлив, да иногда бьется в падучей. Об Игнате Неждане, к коему Сусанна когда-то ревновала мать. Об Илюхе – теперь он стал главным помощником Степана Строганова. О тех, кого Сусанна помнила и о ком забыла за столько лет, а мать не давала порваться этой ниточке.
В конце, после материных строк, путано, будто бы случайно, накорябано было: «Здравствуй, сестрица. Вместе с матушкой молюсь за тебя и семью твою».
Сусанна долго прижимала к себе письма, улыбалась и плакала.
* * *
Ежели когда ходила по сумеркам да без защиты мужа, уже забыла о том.
– Больно надобны мы кому! – фыркала Домна. – Попроси мужнина братца.
Ромаха поворчал, видно, набивая себе цену, а потом согласился. Сначала переспрашивал недоверчиво: «Куда, куда идти?», попросил почистить его самую нарядную рубаху да кафтан польский, заправил свежим жиром светоч – путь был неблизкий.
Бабы не отставали. Хоть обе измучены были ожиданием, тягостной неизвестностью, все же выбрали нарядные рубахи: Домна красную, с зеленой вышивкой из листьев да лягушек[95], Сусанна – белую, шитую нитями цвета золота и осенней рябины. Сверху – шушпаны, подбитые куделью, отороченные мехом, Домна выбрала рысь, «ту самую, что брысь», а Сусанна остановилась на скромном зайце, хоть в сундуках
